Преемник
Шрифт:
И ежедневно, ежесекундно был страх. Всякий раз, когда Сова звал меня в землянку, я прощалась с жизнью; самоуверенный, как ребёнок или как зверь, он принимал мою паническую дрожь за страстное трепетание и ободряюще похлопывал по спине: потерпи, мол. Недолго осталась.
Рана его затягивалась. Я мучилась так, как мучатся, наверное, только приговорённые к отсроченной казни.
Ночью, слушая совиное уханье в чаще леса, я всерьёз продумывала способ самоубийства — при мысли, что рано или поздно это чудовище доберётся до меня, хотелось сжить себя со свету. Я лежала, глядя на звёзды, пробивавшиеся сквозь крышу из еловых веток; звёзды смотрели на меня, и плевать им было на мои слёзы.
Отплакав, я шептала, стиснув зубы и едва шевеля губами. Все мои молитвы начинались со слова «Луар».
Луар, просила я неслышно. Ты видишь… Спаси меня, Луар. Самой мне не выкрутиться… Неужели ты допустишь?! Я умру от отвращения прежде, чем он завершит своё кобелиное дело. А если выживу — прокляну себя и повешусь на первом суку… Если не станет храбрости повеситься прежде. Мне страшно, Луар, я так не хочу умирать… Но жить для Совиной похоти и вовсе невозможно… Луар, слышишь меня… Луар…
На третий день Сова почувствовал себя так хорошо, что во главе десятка своих головорезов отправился в какую-то отдалённую деревню; отправился верхом, и в ту ночь я долго целовала в морду его заморённую лошадь, потому что скачка разбередила заветную рану. Сова вернулся зелёный от боли, раздражённый и злой, хмуро глянул на меня и отвесил оплеуху какому-то зазевавшемуся парню. Моя смерть отодвинулась ещё на несколько мучительных дней; будто очнувшись от оцепенения, я с новым отчаянием перебрала все способы побега и даже вызвала подозрение у одного особо ретивого часового — однако тот так и не решился идти с докладом к злому страдающему атаману.
Оставалось снова сложить руки и в ужасе ждать неизбежного. Сидя у землянки, на солнечной стороне, я бездумно водила прутиком по песку, сбивала с пути огромных, как крысы, серых муравьёв, и перед глазами моими вставали и проваливались обрывки воспоминаний.
В полусне ко мне приходил Луар. Горящий камин… Теперь я понимаю, откуда его нежность. В те минуты я была для него… Он вырос, купаясь в любви… Эгерт и Тория любили друг друга. Луар этим жил… Светлое небо. Камин… рыжие языки. Прикосновение. Нежнее замши… Мать, любовница, дочь, жена… Мы переплелись, как два корня под землёй… И будем долго-долго пробираться во влажной темноте, пока однажды вечером не столкнём с обрыва пару земляных комьев и не увидим — там, внизу — реку…
Луар, ты помнишь, как я лила тебе воду на спину и на затылок. Ты умывался… И в тазу я видела отражение твоего смеющегося лица. Потом звенели потоки воды — отражение терялось… и возникало опять. И с этого лица падали капли — будто бы ты весенняя берёза… истекающая берёзовым соком… Которого я не пила много лет… Тропинка муравьёв, сладкий сок на белом стволе…
Я открывала глаза — рядом никого не было, чуть в отдалении грелся на солнышке кашевар, грелся, подставив теплу круглый голый живот, и время от времени сладострастно почёсывался пятернёй, зажмурив глаза от удовольствия.
Я снова соскальзывала в свой бред; Луар стоял рядом, его присутствие было так же реально, как солнце, прутик и муравьи. Вздрогнув, я спохватывалась — солнце и муравьи оставались, Луара не было и не могло быть. Только где-то в памяти звучал его голос…
Я покрылась испариной, вонзив пальцы в траву. Голос… Небо, мне уже так мерещится?!
Голос Луара. Неподалёку, с другой стороны землянки. Я тупо смотрела в свои ладони, перепачканные зелёным соком: бред…
— Да это уж кто решать будет, — сказал Луар совершенно явственно. — Это потом поглядим…
Ноги мои отказались служить мне. В землянке раздражённо рыкнул Сова, у входа послышались шаги, и голос, который мог бы быть голосом Луара, сказал кому-то холодно и насмешливо:
— Свидетель нам не нужен. Пшёл.
Губы мои беззвучно затряслись. Конечно, говоривший не был Луаром. В голосе Луара никогда не уместилось бы столько льда и желчи одновременно.
Не думая о том, что, притаившаяся у землянки, я похожа на шпиона, я снова устало закрыла глаза. Всё равно.
— Ты кто такой, скотина? — рявкнул в землянке Сова. Я невольно содрогнулась.
Тот, кого я приняла за Луара, что-то тихонько ответил, и после этого в землянке надолго стало тихо.
— Ты-ы… — хрипло выдохнул наконец Сова. — Да я-а…
Незнакомец снова проронил едва слышные несколько слов. И снова долгое молчание, и сопение Совы доносилось даже до пригревшейся на солнышке меня.
— Нет, — сказал наконец Сова, и голос его был не его голос. Он был потрясён до глубины души, потрясён и напуган — что было так же удивительно, как если бы волк надел кружевные панталоны.
— Посмотри на меня, — сказал незнакомец громче, и в голосе его звякнул металл. — Посмотри на меня, и ты сам всё увидишь. Я пришёл по твою душу, Тфим.
— Не зови меня этим именем, — злобно прохрипел Сова. — Ты… Кто бы ты ни был… Мне стоит свистнуть, и тебя не то что повесят — поджарят!
Незнакомец усмехнулся. От этого смешка по шкуре моей продрал мороз, да и Сове он, по-видимому, не понравился; скрывая замешательство, он пробормотал что-то невразумительно-угрожающее.
— Что ж, поговорим, — снова усмехнулся незнакомец, и по спине моей опять продрал мороз: как похож голос! Как невыносимо похож!
Сова молчал и сопел.
— Поговорим, Тфим… Служитель Тфим, — сказал незнакомец холодно и внятно. — Поговорим о моём покойном батюшке… Ты не слыхал о поверье, что души отцов, умерших до рождения ребёнка, потом поселяются в душах сыновей? Не слыхал?
По ноге моей взбирались один за другим два серых деловитых муравья. Тень от ближайшей ели подползла к самым моим пяткам; я сидела, слушая шум в ушах, и мысленно твердила: спасибо. Спасибо, всевидящее небо. Мне плевать, кто он теперь — но он пришёл. Спасибо…