Преемник
Шрифт:
Я снова привалилась спиной к мешку и обессилено закрыла глаза. Передо мной тут же встал длинный, при шпаге, равнодушный старик: «Ты его не остановишь… Но попытайся»…
Не остановишь — кого? Или всё это — бред и я ищу загадку на пустом месте? Или?..
Хорошо. Пусть он — Скиталец. Тогда этот проклятый Амулет Прорицателя хранился у него, а теперь он у Луара… Тогда он, Скиталец, отдал медальон по доброй воле. Я не могу вообразить Луара, с боем отбирающего Амулет у этого жутковатого старца, владеющего заклятиями… Который тем не менее — не маг. Который не маг — но узнаёт меня, встретив на дороге. Который говорит мне, что надо остановить… Луара?!
«Тут ты ошибаешься… Всё самое страшное случается, когда людей по меньшей мере двое»…
Луар… Запрокинутое на подушке лицо. Это не было притворством, это не было уловкой, или игрой, или привычкой — он действительно был нежен со мной. По-настоящему. Как с любимым человеком…
«…Но попытайся. Попытайся. Попытайся»…
Свист ударил по ушам, как обух. Лошадь дёрнулась, я вскочила, в минуту сделавшись мокрой как мышь. Михар, бледный, натянул поводья; из-за стволов неспешно выбрались на дорогу пятеро мужчин в нарочито лохматых, мехом наружу, безрукавках:
— Что везёшь, сопляк? Лошади не тяжко?
— Берите, ребята, — пробормотал Михар, подталкивая с телеги крайний мешок. — Берите, чего там… По-соседски…
Я молчала, прижимая узелок к груди. Лица «ребят» казались одновременно заурядными и отталкивающе-самоуверенными, как у Хаара. Час грабежа был для них не столько часом обогащения, сколько временем власти. Хорошие ребята.
Первый — по-видимому, старший — возмущённо пнул спущенный с телеги мешок:
— Это чего, сопляк? Мне на горбу тянуть, да, паскудник?
Я видела, как растерялся Михар. Он, единственный парень в семье, не привык, похоже, к такому обращению; тем временем разбойники окружили телегу, переворошили солому, и чья-то грязная холодная рука цапнула меня за ногу. Я дёрнулась.
Старший хохотнул:
— Ничего-о… День в засаде проторчали, так хоть пожива… Экая курочка, ай-яй-яй…
Я обомлела, сжимаясь в комок.
— Значит так, — распорядился старший, обращаясь к Михару, — выручку — сюда… Выпрягай клячу, мешки грузи на ейный хребет, нам таскать неохота… Грузи и проваливай, сосунок, девчонка — наша…
Михар медленно поднялся. Соскочил с телеги; лицо его казалось застывшей маской, и на секунду мне показалось, что он не отдаст меня.
— Как — мешки? — спросил Михар дрожащим голосом. — Вам один мешок положен, а лошадь — моя… Что я без лошади, а? Работа же…
— Чихать нам на твою работу, — усмехнулся старший, забавляясь. — Скажи спасибо, что целым отпускаем… А ты, — он кивнул мне, — вылезай…
Жалко усмехнувшись, я развязала свой узелок:
— Ребята… Да у меня ничего нету…
— Всё у тебя есть, — вкрадчиво успокоил один из парней, чьё круглое лицо казалось ещё более круглым из-за торчащей во все стороны бороды. — Всё есть, издали видать…
Его товарищи перемигнулись и сально, с видимым удовольствием загоготали.
— Один мешок! — голос возмущённого Михара сорвался в писк. — Один, и больше не дам!
Сзади чьи-то руки схватили меня под мышки, сильно дёрнули, вытянули из телеги; я выронила узелок, изо всех сил ворочая головой, пытаясь найти в лицах окружавших меня людей хоть искорку, хоть проблеск сострадания.
Михар прыгнул на старшего, размахивая кулаками; несправедливость так потрясла его, что он забыл, казалось, о страхе — он ругался и грозился так, будто эти пятеро ехали в телеге, а он, храбрый Михар, остановил из среди леса, чтобы грабить…
— Пойдём-ка, — меня волокли прочь. Сил сопротивляться не было — парализованная ужасом, я покорно переставляла ноги, когда позади меня ругань Михара переросла в отчаянный крик, и крик оборвался тонким: не-е!
Я обернулась.
Михара не было видно за розовыми ветвями какого-то цветущего дерева. Михара не было видно, только ноги его молотили воздух невысоко над землёй — помолотили, подёргались и повисли без движения.
В глазах моих наступила ночь.
Путь сквозь лес прошёл в полубеспамятстве. Остановившись у родника, разбойники долго и тщательно брызгали на меня водой и давали напиться; потом круглолицый, странно поигрывая бровями, подмигнул поочерёдно всем своим спутникам и красноречиво взялся за пряжку своего ремня.
— На сук захотел? — осадил его старший. — Сове покажем, как есть… Сова скажет — нет, тогда пользуйся без страха… Сова скажет да, так тоже ничего, потом получишь, и не убудет от неё…
— После Совы не убудет?! — возмутился круглолицый. — Да он её в лепёшку сплющит, они же мрут после Совы!
Живот у меня свело судорогой.
Старший прищурился на круглолицего:
— Тебе что, Сова не по нраву? Девок отбивает, да?
Все четверо его товарищей отвели глаза и громко засопели.
— А Сова бы и не узнал… — буркнул непокорённый круглолицый. — Решил бы, что так и было!
— Всё расскажу Сове, — сказала я, размазывая по лицу грязную воду. — Всё расскажу, и про тебя, — я ткнула пальцем в круглолицего, — и про тебя, — и я наугад кивнула на щуплого молодого парня с косынкой на шее.
— А про меня — что? — справедливо взбеленился парень. — Я — что?
— Поговори, — процедил мне старший, сузив глаза. — Поговори, так к сосне привяжем, волки спасибо скажут… Никто не узнает, была ли девка…
— Узнает, — отрезала я с нахальством, родившимся от крайнего отчаяния. — Пять языков — не один язык… Кто-то ляпнет — с прочих головы полетят…
Старший ощерился и с размаху засадил мне пятернёй по лицу. Согнувшись и всхлипывая, я успела-таки заметить, как пятеро обменялись злыми, напряжёнными взглядами.