Предтеча
Шрифт:
Весной 1877 года после тяжелого круппа у Коли началось кровохаркание. Доктор Энгель сказал, что исцелить мальчика может только Швейцария, и посоветовал осенью ехать туда.
В болезни сына Соколов считал виноватым себя, свой недуг, и эта мысль, не оставлявшая его ни на минуту, убивала надежнее туберкулеза. Соколов ходил и действовал как заводной, даже во время лабораторных занятий к нему не возвращалось былое воодушевление. Через месяц Соколов слег.
Словно почувствовав, что с другом плохо, в Лесное приехал Ильенков. Присел на край постели, сочувственно повздыхал, потом сказал:
– Проститься зашел. Я ведь на фронт еду, с турками воевать. Вступил в общество Красного креста, завтра выезхжаю на Балканы к Скобелеву.
Соколов лежал молча, только смотрел на постаревшее лицо друга. А Ильенков продолжал говорить, так же живо как в молодости всплескивая руками:
– Кто знает, может больше не увидимся, янычары особого статуса госпиталей не признают. Я даже завещание написал…
В тот же вечер написал завещание и Николай Николаевич. Единственное свое достояние – собрание химических книг он, по примеру Ильенкова, предназначил Химическому обществу, до сих пор обходившемуся без библиотеки.
Через три недели пришло известие о смерти Ильенкова. Не добрался Павел Антонович до Болгарии.
Шел июль одна тысяча восемьсот семьдесят седьмого года.
* * *
Из окна сквозь двойные стекла все более настойчиво доносился птичий звон. Облака, собравшиеся на краю неба, подсвечивались снизу восходящим солнцем. Наступило утро.
Соколов глянул на отчетливо видный из окна больничный флигель. Там было тихо. Интересно, обнаружили уже его исчезновение? Возвращаться в больницу он не хотел, бессонная ночь только сильнее возбудила лихорадочное состояние души. О многом передумал Николай Николаевич, подвел итог, мысли очистились, можно, как было уже не раз, начинать все с начала.
Странно сложилась жизнь. Всегда он был первым, всюду шел впереди. И способностями природа не обидела. Лишь самого главного судьба не дала: не досталось на его долю настоящего крупного открытия. А ведь он чувствует, что химия на пороге великих дел, только не ленись работать. Должна быть общая теория, обнимающая одновременно органическую и неорганическую химию. И основываться она может лишь на прежней идее – атом есть частица сложная.
Что можно сказать определенного о сложном атоме? Он не должен быть телом абсолютно упругим, значит, действие отдельных функций станет передаваться всей молекуле, но с ослаблением. Так достигнется распределение кислотных свойств водорода. Здесь в его распоряжении по меньшей мере один факт, перед которым доныне бессилен Бутлеров: В янтарной кислоте нет ни спиртовых, ни иных слабокислых группировок, однако, третий атом водорода замещается щелочными металлами. Итак…
Соколов обмакнул перо, аккуратно, крупными буквами вывел на листе: «О сложности простых тел».
Значит, атом – частица сложная. Однако, если это верно, почему мы не наблюдаем в природе превращений элементов? Возможно, дело в энергетизме. Депре пытался уплотнить водород до иных элементов, но потерпел неудачу, хотя применял краснокалильный жар и давление 2500 атмосфер. Значит, прочность атомов в сотни раз превышает прочность самых устойчивых соединений. Зато сколько тепла должно выделяться при разрушении атома! Если человечество сможет когда-то овладеть этой энергией, и если в том будет хоть малая заслуга Николая Соколова, то он не зря прожил свою жизнь!
Соколов потянулся к чернильнице, но неожиданный приступ удушающего, рвущего легкие кашля обрушился на него. Когда Соколов сумел разогнуться, то увидел прямо на заголовке огромную кляксу.
«Ну вот, – подумал он, – испортил лист. Только почему клякса красная? »
Он поднял руку, провел по лицу, повернулся к свету. Ладонь была в крови. Затем с губ, с бороды, часто закапало на приготовленный лист. Секунду Соколов удивленно смотрел на растущее алое пятно, потом упал лицом вниз. Кровь расплывалась по бумаге, размывая написанное, и скоро от заголовка осталась только тщательно выписанная буква «О», похожая на большой ноль.