Чтение онлайн

Но, увы, осенью 1990 года судьбы страны оказались в руках кабинетных политиков, кабинетных теоретиков, оторванных от реальной жизни, не знающих и не любящих эту жизнь, которая постоянно нарушает их умозрительные построения. Но на определенном этапе перестройки именно они взяли верх — я буквально не узнавал того Горбачева, с которым суровой критической зимой 1984 — 1985 годов мы твердо вели дело и был достигнут результат.

Всем памятно, что в уборочную страду Моссовет устраивал политические манифестации, вместо того чтобы поднять людей на уборку богатого урожая, в котором так были заинтересованы москвичи. Ленсовет с безмятежным спокойствием взирал на гибнущие овощи, отмахиваясь от крестьянских призывов о помощи. А потом, зимой, когда в Ленинграде ввели карточные нормы, А.А.Собчак по телевидению принялся критиковать своих депутатов, тех, кто безответственно советовал отказать селу в помощи при уборке урожая… Сколько развелось сейчас таких политиков, которые озабочены вовсе не сутью дела, а лишь тем, как бы половчее отвести от себя вину, свалив ее на других! Почему из-за них должны терпеть лишения массы людей?

Я немало занимался аграрными делами, особенно в Сибири, да и в центре, хорошо знаю, насколько это сложное, взаимоувязанное дело, не всегда все получалось, тем более когда вмешивалась погода, а такое — увы! — бывает, крестьянин как никто другой зависим от капризов неба. Но я твердо знаю, что в пиковых сельскохозяйственных кампаниях, а уборка 1990 года была именно таковой, все решают организация дела, координация действий. Время до предела спрессовано, а объемы работ гигантские. Между тем так называемые демократы буквально отшатнулись на местах от реального уборочного дела, подняв спекулятивный шум по поводу того, что колхозы не в состоянии сами справиться с уборкой, и это, мол, новое доказательство их бесполезности. И стали ждать. Хотя известно, что в западных странах при плохих погодных условиях армия помогает фермерам. Воистину день год кормит, но не упусти этот день. Плачевным итогом всех этих политических спекуляций стал у нас поистине поразительный факт: в год небывалого урожая страна вынуждена была сделать гигантские продовольственные закупки за рубежом.

Аграрная неудача 1990 года негативно сказалась и на ходе политических процессов, резко обострив социально-экономические противоречия, продовольственную проблему.

Снова экономика оказалась принесенной в жертву политике, вдобавок политике сиюминутной. Как гласит старая pycская пословица, за деревьями леса не разглядели: за частоколом личных политических амбиций потерялась главная цель — народное благо.

И еще хочу сказать вот о чем. Осенью 1990 года, когда на полях созрел очень большой урожай, была утеряна, упущена, как говорится, богом ниспосланная возможность патриотически сплотить народ в общем, поистине всенародном деле. Все социальные силы были заинтересованы в том, чтобы сполна взять урожай, именно борьба за урожай могла бы стать объединяющим фактором, а ее успех помог бы переломить пессимистические общественные настроения, вдохнуть в людей новую веру. Но нет, этот самой природой предоставленный шанс был потерян — великий урожай проболтали, проговорили в бесплодных политических дискуссиях.

В ту памятную зиму 1984—1985 годов, когда над страной тоже реально нависла опасность кризиса, катастрофы, партийное и государственное руководство действовало совершенно иначе: собранно, четко. Мы понимали, что такой стиль важен не только для решения конкретных предкризисных проблем, но и для того, чтобы вдохнуть уверенность в людей. Ведь на местах самое страшное в трудных ситуациях — это потерять веру в организующую роль центра. Во всех странах при критических ситуациях взоры людей обращаются к центральной власти. Именно она обязана брать на себя ответственность за трудные решения. Если в критической обстановке центр принимает размытые решения, проявляет непоследовательность,

— это чревато серьезными гражданскими конфликтами. Таков, повторяю, общий принцип устойчивой жизнедеятельности любого государства в критических условиях. Чтобы ввергнуть страну в анархию, нужно прежде всего развалить центр — это общеизвестно и многократно подтверждено историей.

Но хочу особо обратить внимание на ту обстановку, в которой мы работали зимой 1984—1985 годов. Собранность действий руководства, разумеется, распространялась не на весь высший эшелон власти, который в то время в значительной степени состоял из малодееспособных лидеров.

Видимо, больной Черненко понимал это. После нашего телефонного разговора, а возможно, и каких-то других обстоятельств он стал с доверием относиться к Михаилу Сергеевичу и, вероятно, сделал свой окончательный выбор. Именно этот выбор и продиктовал нашу встречу в больнице, которая в те дни, в той обстановке имела большое значение.

По дороге в Кунцевскую больницу обсудили тактику разговора: решили не волновать Генерального секретаря, подбодрить, на такой ноте провести весь разговор.

Помню, Константин Устинович ждал нас в небольшой комнате, где был накрыт стол с чаем и печеньем. Черненко был в полосатой блеклой пижаме старого покроя. Выглядел он болезненно, хотя и лучше, чем мы предполагали. Видимо, только что принял очередную медицинскую процедуру.

Когда Горбачев рассказывал о нашей дружной работе, Черненко откликнулся:

— Об этом я знаю, помощники говорят.

Потом поинтересовался, как движется подготовка очередного Пленума ЦК, в какой стадии проекты Программы и Устава партии — работа над ними, надо сказать, шла в ту пору полным ходом. Обсудили и некоторые важные кадровые дела.

Точно уж не помню, но, кажется, к чаю мы так и не притронулись, полностью сосредоточившись на беседе. Но минут через двадцать—тридцать почувствовали, что Константину Устиновичу становится труднее разговаривать, с его лица исчез румянец, оно побледнело заметно. Во время беседы никто в комнату не входил, но мы сами поняли, что пора закругляться. Распрощались тепло, в надежде, что болезнь отступит. Но произнести это язык не поворачивался. Мы ведь все понимали…

А на следующий день состоялось заседание Политбюро. Открывая его, Михаил Сергеевич сказал:

— Мы с Егором Кузьмичом побывали у Константина Устиновича в больнице, он просил передать…

Но не успел Горбачев закончить фразу, как раздался чей-то изумленный возглас:

— В больнице? Как? Когда?

Дело даже не в том, кто именно не смог сдержать своего удивления, а в том, что неожиданное известие действительно произвело сильный эффект. К Генеральному секретарю, как я писал, прорывались в больницу многие, но он никого не принимал. И вдруг — он сам пригласил Горбачева и Лигачева!

Безусловно, это что-то значило.

Именно так был воспринят наш визит в Кунцевскую больницу. И хотя в рассказе Горбачева о встрече с Генеральным секретарем не было, в общем-то, ничего, кроме общих фраз, приветов и пожеланий, можно не сомневаться, что наша поездка к Генсеку кое-кого из членов Политбюро заметно встревожила.

Эта активность стала особенно заметной в период начавшейся предвыборной кампании: приближались выборы в Верховный Совет РСФСР, и поскольку Черненко баллотировался по одному из московских округов, его предвыборную кампанию полностью взял в свои руки Гришин.

Между тем болезнь Генсека прогрессировала. Мне и, думаю, не только мне, но и миллионам телезрителей было больно и стыдно смотреть, как тяжелобольного человека чуть ли не насильно «предъявляют» на экранах телевизоров, чтобы он с трудом, вымученно произнес заранее заготовленный краткий текст. Рядом с Генеральным секретарем обязательно находился Виктор Васильевич — это совместное появление на телеэкране должно было, по замыслу его организаторов, внедрять в общественное сознание мысль о том, что именно Гришин фактически является вторым человеком в партии, а потому право преемственности высшей власти, несомненно, принадлежит ему, и только ему. Кроме того, с помощью таких передач пытались убедить, что Черненко еще дееспособен и может принимать решения, в том числе, надо полагать, и касающиеся вопросов преемственности.