Предостережение
Шрифт:
И здесь, по-моему, самое место сказать о той идеологии и той практике подготовки руководящих кадров, какие существовали в период Брежнева. Линия в то время просматривалась весьма четкая: в областном масштабе выдвигать местные кадры. На первый взгляд, этот принцип вроде бы неплох. Однако, если вдуматься, был он весьма коварен, ибо создавал ситуацию, при которой в партии трудно было появиться новым крупным фигурам.
Крупному политическому деятелю гораздо легче сформироваться, если он работал и на местах, и в центре. Если же он всю жизнь замкнут в рамках сравнительно небольшого региона, а в столицу наведывается лишь изредка, это и по части кругозора, и психологически ограничивает его. Я знал немало руководителей областного масштаба, которые по своим интеллектуальным и волевым возможностям, а также благодаря прекрасному знанию жизни могли стать очень заметными фигурами на всесоюзном, республиканском уровне, однако полностью так и не раскрыли свой личностный потенциал только потому, что их в свое время передержали внизу, не пропустили через политическое горнило центра.
Между прочим, при Сталине местные руководящие кадры передвигали из области в область непрестанно, буквально перебрасывали людей с места на место, но зачастую диктовалось это не только заботой об их росте, но и опасениями, как бы руководители слишком прочно не «приросли» к одному региону и не «обросли» большим числом соратников, единомышленников.
Короче говоря, оба подхода — и частые перетасовки и «замораживание» кадров на местах негативно влияли на процесс становления политических лидеров. В этой связи скажу, что, занимаясь кадрами в ЦК, я не раз критиковал брежневскую линию в этом вопросе, хотя моя-то судьба сложилась удачно: из Москвы я на семнадцать лет уехал в Сибирь, а затем меня вернули в Москву. Но это было исключение, вдобавок, как я уже писал, в 1965 году я сам выбрал свою сибирскую судьбу.
Как в партии шла подготовка политических лидеров? Издавна в аппарате ЦК КПСС существовала так называемая инспектура — небольшое подразделение, своего рода «райский этаж», где отсиживались по «высочайшему дозволению» слабые работники, у которых еще не вышли пенсионные сроки.
При Андропове мы решительно и быстро избавились от таких людей, и я предложил набрать в группу инспекторов молодых, энергичных, перспективных руководителей, которые в будущем могли бы стать политическими лидерами.
Когда я изложил свой план Генеральному секретарю и попросил для этого девять ставок в штатном расписании, Юрий Владимирович поддержал безоговорочно. Потом добавил:
— Сколько надо ставок, столько и бери! Надо пятнадцать — дадим тебе пятнадцать ставок. Очень стоящее дело!
И действительно, дело оказалось стоящим. Мы установили, что будем на десять—двенадцать месяцев зачислять в инспектуру наиболее перспективных работников в возрасте от 40 до 50 лет. Сегодня, с дистанции времени, с полным правом можно сказать, что выбор наш оказался удачным. Чтобы подтвердить это, достаточно перечислить некоторых из тех, кто прошел через инспектуру ЦК КПСС. Это В.А.Купцов, Е.С.Строев, Л.В.Шарин, К.С.Салыков, И.С.Болдырев, Ю.И.Литвинцев, С.М.Байжанов, И.И.Никулин, В.В.Григорьев, А.А.Ружицкий, Г.П.Харченко и многие другие. Все они, как говорится, мужики крепкие, в трудных политических условиях последних лет они заметно проявили себя.
Да, в те годы, когда нам работалось трудно, но и дружно, занимаясь текущими делами, мы главное внимание уделяли перспективным вопросам. Связка Горбачев — Лигачев при Андропове определилась довольно быстро, именно о ней упоминал итальянский корреспондент. Да и секрета мы из нее особого не делали, ибо в основе ее лежали сугубо деловые соображения, она была на виду у всех, проявляясь в конкретных действиях. Михаил Сергеевич неизменно поддерживал меня на заседаниях Политбюро, двери его кабинета для меня всегда были открыты, встречались мы часто и много вели в ту пору доверительных бесед. Когда Генеральным секретарем стал Черненко, сами обстоятельства побудили нас сблизиться еще теснее, ибо выдвиженцы Андропова в тот период оказались, я бы сказал, в неустойчивом положении.
Это проявилось, как я уже писал, в том, что был отменен Пленум ЦК по вопросам научно-технического прогресса, где с докладом должен был выступить Горбачев. А кроме того, с течением времени все отчетливее начала ощущаться некая прохлада в отношениях между Генеральным секретарем и Горбачевым. Мы замечали это по многим приметам: Черненко начал давать различные поручения через голову Михаила Сергеевича, чаще выходил непосредственно на секретарей ЦК по тем вопросам, какие обычно входят в компетенцию «второго»…
Это, конечно, тревожило.
Вдобавок, начала проявляться и своего рода ревность, желание поставить нас в трудное положение.
По состоянию здоровья Генсек все реже и реже председательствовал на заседаниях Политбюро, а если приезжал на них, то говорил только по писаному тексту, недолго. Было видно, что ему очень тяжело, что каждое заседание превращается для него буквально в физическую пытку. Но заранее никогда не было известно, приедет ли на очередное заседание ПБ Черненко, или же проводить заседание будет второй секретарь Горбачев. И на деле происходило следующее: вдруг, неожиданно, буквально за полчаса до начала Михаилу Сергеевичу сообщали, что Генсек не приедет и что председательствовать на ПБ придется ему, Горбачеву.
Это были сложные моменты. По собственному опыту знаю, как трудно проводить заседания Политбюро, Секретариата, как основательно надо к ним готовиться. Даже по одному, как говорится, «твоему» вопросу, включенному в повестку дня, нередко приходилось собирать рабочие совещания, консультироваться со специалистами, запасаться множеством статистических данных. А тут речь шла о компетентности сразу по всем вопросам повестки дня — вопросам весьма разным, но обязательно масштабным, ибо мелкие проблемы на заседания ПБ не выносили. Но на подготовку к проведению очередного ПБ Черненко отводил Горбачеву всего лишь 30 минут. Да, это действительно было тяжелым испытанием для Михаила Сергеевича. А если учесть, что в том составе ПБ были люди, которые ждали его срыва…
В общем, мы отчетливо ощущали охлаждение со стороны Черненко. Становилось ясно: кто-то крупно нашептывает ему против Горбачева.
Обдумав все основательно, я однажды сказал Горбачеву:
— Михаил Сергеевич, давайте я позвоню Константину Устиновичу и объяснюсь с ним напрямую, расскажу, как вы работаете, скажу, чтобы не доверял шептунам.
Горбачев не возражал, и я начал готовиться к разговору, который представлялся делом далеко не простым даже с формальной точки зрения: я ведь в то время был только секретарем ЦК, а беседовать на весьма острую тему намеревался с Генеральным секретарем. Нельзя было исключить и крайнюю ситуацию: вдруг Черненко не воспримет разговор вообще, даст понять, что это не моего, мол, ума дело.
Впрочем, шансы на успех тоже были.
После перехода на работу в ЦК КПСС — а произошло это, напомню, в отсутствие Черненко — мои отношения с ним складывались непросто. Поначалу он относился ко мне настороженно. Но поскольку я камней за пазухой не держу, Черненко, видимо, вскоре понял, что неприятностей ему ждать от меня не приходится. И отношения наши постепенно выровнялись. Более того, став Генеральным секретарем, он все больше доверял мне, я это чувствовал. Когда он тяжело заболел и находился дома, я порой звонил ему на квартиру, чтобы согласовать важные вопросы. Нередко меня просил об этом Горбачев: