Поток алмазов
Шрифт:
— И не только, — тихо и выразительно произнес Уайтей. — Около тысячи фунтов лежало лишь на одном столе Ламбэра, не говоря уже о других. Деньги лежали на столах, когда вы вошли. Но их не оказалось, когда вы вышли…
Сноу улыбнулся с чисто английским терпением.
— Разрешите вам напомнить, что среди присутствующих я был не единственный непорядочный человек.
— Ну, покончим с этим, — продолжал Уайтей. — Ламбэр не собирается вас преследовать.
— Благодарю! — улыбнулся Сноу.
— Он не хочет вас преследовать. Все, что он хочет от вас, это чтобы вы оставили в покое молодого Сеттона. Ламбэр говорит, что и думать нечего выжать деньги от этого Сеттона. Здесь речь идет о гораздо большем. Ламбэр говорит…
— О, этот невозможный Ламбэр! — возмутился Сноу. — Он разговаривает, как атаман сорока разбойников! Возвратитесь к своему господину, раб, и передайте ему, что Али-Баба-Сноу не расположен заключать с ним никаких соглашений!
Уайтей вскочил на ноги. Он побледнел, глаза его сузились, а руки нервно дрожали.
— О, вы… вы знаете в чем дело? — пробормотал он. — Я говорил Ламбэру, что вы все знаете…
Он, к удивлению молодого человека, предостерегающе поднял палец.
— Берегитесь, Сноу! Сорок разбойников и Али-баба, да? Итак, вы все знаете? Кто вам это рассказал? Я говорил Ламбэру, что вы человек, который слишком много знает!
Уайтей схватил свой цилиндр, машинально вытер его рукавом своего пальто и направился к двери.
Здесь он задержался, как бы обдумывая последний ход.
— Одно я хотел бы вам еще посоветовать, — процедил он наконец, — а именно: если вы из этого дела хотите выйти живым, поговорите с Ламбэром — он честно с вами поделится, если вы раздобудете план, принесите его Ламбэру. Вам от него никакой пользы… Ведь компас у Ламбэра, а Ламбэр говорит…
— Пошел вон, — негромко сказал Сноу.
Уайтей вышел, хлопнув дверью.
Сноу позвонил. Вошла горничная.
— Миледи, — сказал он, посмотрев на нее весьма благожелательно, — мы бы хотели получить счет… Да не оглядывайся, здесь больше никого нет. Я сказал «мы», потому что чувствую себя королем… или императором… или послом…
Девушка улыбнулась.
— Недолго же вы у нас пробыли, — сказала она.
— Посол короля, — произнес он серьезно, — никогда подолгу не остается на одном месте, одна ночь в Лондоне, следующая — в Париже, третья — в Албании, в бою с уличными разбойниками, а следующей ночью, переплывая бурное течение Дуная, я держу в зубах телеграммы, а рядом со мной в темную воду ударяются пули…
— Господи, — всплеснула руками горничная, — и жизнь же вы ведете!
— Да, веду, — согласился Сноу. — Принеси счет, моя прелесть.
Она возвратилась со счетом, Сноу уплатил по нему, дал хорошие чаевые и поцеловал ее в награду за то, что ей минуло всего лишь двадцать лет.
Его маленький чемоданчик уже был уложен, а внизу ждал автомобиль.
Он ступил на подножку одной ногой, помедлил секунду и обернулся к горничной:
— Если меня будет спрашивать мужчина с белыми волосами и бледным лицом, напоминающим оштукатуренную могилу, одним словом, если этот Джонни, который был у меня полчаса назад, спросит обо мне, то скажи ему, что я уехал…
— Слушаю, сэр, — ответила она, немного смущенная.
— Скажи ему, что я отозван в… Тегеран. Лет на… десять.
— Да, сэр, — ответила она улыбаясь.
Сноу кивнул ей и закрыл дверцу машины.
— Домой, — бросил он шоферу.
— Простите, сэр?..
— Боруг-Хайг-стрит, — поправился он, и машина тронулась.
Они поехали в восточном направлении, пересекли реку у Лондонского моста и остановились у церкви Святого Георгия, так как Сноу решил тут сойти. Он отпустил шофера и пошагал вдоль широкой улицы, неся маленький кожаный чемоданчик, заключавший в себе его нехитрый скарб. Достигнув перекрестка, он свернул налево и подошел к самому грязному дому этого злополучного переулка.
Дом № 19 на Редноу-Курт-стрит был не особенно привлекателен. Во входной двери недоставало доски, вход был узок и грязен, наверх вела винтовая лестница со сломанными перилами.
Весь дом был наполнен беспрерывным гулом пронзительных голосов бранящихся женщин и орущих младенцев. Ночью в этом Вавилоне регистр понижался: грубыми голосами рычали мужчины. Иногда они злобно орали, били своих жен, и тогда слышался жалобный визг. Перед этим домом всегда собирались любители кровавых сцен.
На верхнем этаже Сноу постучал в одну из дверей.
Никакого ответа. Он постучал снова.
— Войдите, — послышался грустный голос.
Комната была обставлена гораздо лучше, чем можно было этого ожидать.
Пол был чисто вымыт, в центре лежал чистый ковер, на котором стоял маленький полированный столик с круглыми ножками. На стенах висели две или три картинки, старые литографии на мифологические темы: «Возвращение Уллиса», «Персей и Горгона», а также «Скованный Прометей».
Войдя в комнату, Сноу услышал пение доброй дюжины птиц.
Клетки висели на стене по обе стороны открытого окна, а подоконник ярко алел геранью.
У стола сидел мужчина средних лет. Он был лыс, борода и усы были ярко-рыжие и все же от его внешности, несмотря на густо нависшие брови и сумрачный взгляд, веяло благодушием. Занятие его в данную минуту было не совсем обычным, ибо он шил наволочку.
Когда Сноу вошел, он опустил шитье на колени.
— Сноу! — вскрикнул он и неодобрительно покачал головой. — Скверный субъект, скверный субъект! Входи уж, я тебе приготовлю чашку чая!
С почти женской заботливостью он сложил работу, спрятал ее аккуратно в рабочую корзиночку и деловито вышел из комнаты, продолжая болтать.
— Давно тебя выпустили? Хочешь опять туда попасть? Не пачкай свои руки! Для чего тебе воровать? Молчи и брось свои ехидные улыбки!
— Ах ты, мой Сократ, — сказал Сноу.
— Сократ? Нет! Это тебе сказал бы любой порядочный ковбой! Кстати, ты не читал «Короля Сиукса»? Нет? И напрасно…
Он продолжал болтать о героях Дикого Запада. Теперь Муск, так его звали, был почитателем героев, искателем приключений и потребителем тех романов, которые поспешная критика называет «дрянью». За полотняными занавесками лежали на полках сотни потрепанных книжек, внесших свою лепту в образ жизни своего хозяина.