Поморы
Шрифт:
Климцов согласился не очень охотно.
— Ладно, быть по-вашему. Только не обижайтесь, при первом же замечании я руль у него отберу.
— Это самой собой. А пока пусть плавает. В конце концов сколько можно ему гусарить?
Передав Котцову, как положено, судно по акту, Дорофей напутствовал старого товарища:
— Плавай, Андрей. Гладкой тебе поветери! И смотри не сорвись! Иначе тебе веры не будет.
— Не сорвусь, — твердо сказал Котцов.
…Беда не приходит одна. Очень сильно захворала жена Дорофея Ефросинья. Она слегла в постель, жалуясь на сердце, на головокружение, и больше не поднялась.
Любовь Павловна старательно лечила ее уколами, каплями, пилюлями. Дорофей ходил как в воду опущенный.
— Кажись, приходит мой час, Дорофеюшко, — словно извинялась жена, будто в чем-то была перед ним виновата.
— Да что ты! И думать об этом забудь!
— Дак ведь годы… Годы-то подошли. Ох, господи…
Ночами Дорофей почти не спал, лежа на печи, на теплых кирпичах, и все посматривал на кровать Ефросиньи, на ее бледное лицо с заострившимся носом.
Однажды видя, что муж не спит, Ефросинья попросила:
— Принес бы, Дорофеюшко, божью матерь с младенцем. Поставил бы так, чтобы я ее видела…
Он послушно спустился с печки, отыскал в горнице икону и поставил ее на стул рядом с кроватью. Ефросинья умиротворенно вздохнула и смежила веки. Дорофей склонился над ней — дышит. Слава богу, спит, — успокоился он и полез на печку.
Сон его сморил, и он проспал до утра. А проснувшись, тотчас заметил, что одеяло на груди жены не шевелится, как обычно, а глаза Ефросиньи глядят прямо в потолок.
Дорофей плохо помнил, как свернулся с печи, как в страхе отнял руку от холодного лба жены, как слезы потекли по его щекам…
Ефросинья умерла так же тихо, как и жила.
Похоронив жену, Дорофей остался в одиночестве в своей старой избе. Дочь, правда, не забывала его: наведывалась почти каждый день, готовила обед, мыла пол, брала в стирку белье. Частенько заглядывал и Панькин, и они подолгу сидели за шахматной доской. Дорофей иной раз передвигал фигуры невпопад, лишь бы сделать ход, и Панькин видел, что он в такие минуты меньше всего думал о шахматах. Конечно, не может примириться с потерей жены… — догадывался Тихон Сафоныч.
Дорофей места не находил от тоски. Да и как было не тосковать, век прожили с Ефросиньей душа в душу. Жена была для него и близким другом, и советчиком, и утешителем. Теперь ее не стало, и в доме словно бы образовалась пустота, хотя все в нем было на прежних местах.
Он ложился, не раздеваясь, на раскладушку. Кровать, на которой лежала Ефросинья, оставил нетронутой, прибрав и застелив ее чистым покрывалом. Пусть все, как при жизни Ефросиньюшки. Раскладушка была низкая и легкая, и когда он, терзаемый бессонницей, ворочался с боку на бок, она елозила по крашеным половицам…
Ночами он не гасил светильник, боялся темноты. Ему мерещилось, что в избе развелись крысы, хотя никаких крыс и в помине не было. Но Дорофея одолевала мнительность, и он стал брать у дочери на ночь кота. Звали его изысканно — Маркиз. Белогрудый, дымчатый, ожиревший от безделья и потому ленивый, Маркиз залезал на раскладушку в ноги к Дорофею и, свернувшись клубочком, безмятежно спал до утра. А хозяин не мог сомкнуть глаз до рассвета, но старался не двигаться, чтобы не побеспокоить и не согнать с раскладушки Маркиза: Все же живая душа рядом. От нее теплее…
Утром, едва Дорофей отворял дверь, кот шмыгал на улицу и опрометью бежал домой, к Мальгиным.
Все проходит со временем, ко всему человек привыкает. И Дорофей тоже стал привыкать к положению вдовца. Ночные страхи у него прошли.
На Боевике он больше не плавал, делать ему было нечего, и он задумал сходить на взморье, а, может, и дальше под парусом на своей старенькой лодке. Если погода позволит, то можно заглянуть и на ближнюю тоню к рыбакам. А то скоро они закончат путину, и ему так и не доведется поесть свежей рыбацкой ухи.
Лодка, скорее небольшой карбасок, сшитый лет пять назад, была в порядке: проконопачена, высмолена и опрокинута вверх дном на берегу. Еще летом после сенокоса он вытащил ее из воды и старательно прикрыл кусками старого брезента. И парус имелся на повети, растянутый для просушки года три тому назад, да и забытый… Он осмотрел его, на уголок, где крепился шкот, наложил прочную заплатку, налил в деревянный анкерок воды, в мешок положил хлеба, соли, котелок, чайник, словом, все что могло понадобиться, и рано утром, взвалив на себя ношу, отправился на берег.
Под парусами в Унде теперь уже никто не ходил, у рыбаков появились подвесные моторы. Но Дорофей мотором не обзавелся, не чувствуя в нем необходимости. Сам он в летнюю пору редко бывал на берегу, все плавал на Боевике — то на тони, то на ближние острова, то в губу за селедкой или на рейд к пассажирскому теплоходу — и на своем карбаске он почти никуда не выходил. Разве только в ягодную или грибную пору перевозил на веслах жену на тот берег.
Теперь он решил наведаться на побережье непременно под парусом. Вспомню старинушку, — думал Дорофей, подсовывая под днище катки, — как, бывало, шкот и румпель держал в руках! Он погрузил в лодку поклажу, поднял голенища бродней и, оттолкнув суденко от берега, проворно влез в него. Для начала поработал веслами, а когда выгреб на фарватер, поставил мачту с парусом, подтянул и намотал на утку «Утка — деревянное приспособление у борта парусной лодки для закрепления пенькового троса» конец шкота и сел в корме к румпелю.
Подгоняемый попутным ветром, карбасок уверенно рванулся вперед. Зрение у Дорофея теперь немного улучшилось, и он различал даже гребешки волн.
Было тихо. Только плескались о борта волны, да в ушах посвистывал ветер-обедник. Ходу под парусами всегда сопутствовала тишина, нарушаемая разве только шумом волн: ни грохота двигателей, ни гари от выхлопа. И думалось под парусами легко: мысли шли в голову какие-то возвышенные.
Вон среди облаков блеснул голубой просвет, такой чистый, прозрачный, глубокий, что Дорофей не мог оторвать от него глаз, пока облака наконец не сомкнулись. Вдруг стало сумеречно, холодно и как-то неуютно. Приполярный сентябрь напоминал, что зима близка.