Подход
Шрифт:
— А что это за Терентій Ивановъ такой? Исправный мужикъ? спросилъ кабатчикъ.
— Какое исправный! отвчалъ староста. — Шильникъ, ярыжникъ. Онъ тоже заломитъ себ халтуру, только ты не сдавайся.
— Зачмъ сдаваться! Нельзя же ужъ такъ, чтобъ меня, какъ липку, вс ободрали. Попоить его въ свое время можно, ну, баб его платокъ…
— Онъ безъ бабы. Вдовый.
Вошелъ черноватый, корявый, тщедушный мужиченко съ клинистой бородкой, въ дырявомъ синемъ армяк и въ стоптанныхъ сапогахъ. Быстро перекрестившись на иконы, онъ сказалъ:
— Чай да сахаръ. Господину хозяину! Господину старост! Господину кабатчику Аверьяну Пантелеичу.
Онъ по очередно подалъ всмъ руку и продолжалъ, обращаясь къ кабатчику:
— Говорятъ, заведеніе у насъ задумалъ открыть и угощеніе длаешь? А что жъ ты меня-то, Терентія забылъ?
— Насчетъ заведенія дло еще только въ головномъ воображеніи, а что ежели насчетъ угощенія, то самъ я здсь гость и вотъ Емельянъ Сидоровъ меня угощаетъ.
— Толкуй! Будто я не знаю, что ты по бутылк водки всмъ развозишь! Сейчасъ бабы сказывали, Антипъ Яковлевъ тоже говорилъ.
— Двумъ знакомымъ своимъ по бутылк въ гостинецъ подарилъ, это точно, не отрекаюсь.
— Такъ подари и мн. Что жъ я за обсвокъ въ пол!
— Садись, садись, перебилъ его Емельянъ Сидоровъ. — На, вотъ, выпей остатки изъ бутылочки. Остатки, говорятъ, сладки.
Онъ налилъ ему водки въ чайную чашку.
— Что мн остатки! Людямъ по бутылк, а мн остатки!
— И радъ бы, голубчикъ, тебя почествовать, да что жъ подлаешь, коли больше водки при себ нтъ. Всего только дв бутылки и были въ телжк. Да и не сюда везъ, а это ужъ такъ только. А везъ я дьячку въ Крюково, да не удалось мн его повидать только.
— Толкуй! Знаемъ. Ну, со здоровьемъ! Хоть чашечку отъ тебя урвать…
Терентій Ивановъ выпилъ, сплюнулъ на полъ длинной слюной, крякнулъ и отерся рукавомъ.
— Выпей еще полчашечки, тогда ужъ и бутылк конецъ, предложилъ Емельянъ Сидоровъ.
— Давай.
Терентій Ивановъ выпилъ еще полчашки и сказалъ:
— А все-таки мн, братецъ ты мой, Аверьянъ Пантелеичъ, обидно, что ты меня бутылкой не подарилъ. Первый я у тебя покупатель буду при кабак, а ты…
— Когда заведеніе настоящимъ манеромъ открывать задумаемъ, и тебя бутылочкой удовлетворимъ, сказалъ кабатчикъ.
— Тогда бутылки мало. Что тогда бутылка!
— У міра разршеніе просить будемъ, такъ нсколькими ведрами ему поклонимся.
— То особь статья. То міръ… А ты мн отдльно четверть, коли задумалъ открывать заведеніе.
— Да задумать-то я задумалъ, дйствительно.
— Такъ чего жъ звать! Вотъ староста здсь… Онъ начальство… Въ воскресенье сходку пусть назначаетъ, ты пиши бумагу, а мы поможемъ на сходк…
— Обстряпать дло нужно, какъ слдуетъ, прежде чмъ сходку назначать, замтилъ староста.
— Думаешь, не разршимъ? Разршимъ въ лучшемъ вид. Наголодались ужъ мы безъ заведенія-то. Разршимъ, только бы халтура хорошая была.
— Однако, троимъ ужъ не разршили.
— Наголодавшись не были.
— Да про какую голодовку говоришь? У насъ въ деревн никогда кабака не было.
— Портерная одно лто была, а въ портерной и винцо потихоньку продавали, а теперь и того нтъ. Одно вотъ только обидно, что Аверьянъ Пантелеичъ бутылочкой мн не поклонился. Э-эхъ!
— Пей чай-то… кивнулъ Терентью Иванову Емельянъ Сидоровъ.
— Что чай! Отъ него лягушки въ утроб, говорятъ, заводятся.
Разговоръ пошелъ вяло. Кабатчикъ какъ-то стснялся говорить при Терентіи Иванов о будущемъ кабак и сталъ переводить разговоръ на другіе предметы. Наконецъ, выпивъ дв чашки чаю, онъ опрокинулъ чашку на блюдечко кверху дномъ, положилъ на дно огрызокъ сахару и, поднимаясь съ мста, сказалъ:
— Ну, за угощеніе… Пора и ко двору. Ко мн милости просимъ.
— Приду, безпремнно приду, заговорилъ Терентій Ивановъ:- потому, какъ хочешь, а насчетъ бутылки мн обидно.
— Ну, вотъ, придешь и получишь, отвчалъ кабатчикъ — Гд хозяюшка-то? Прощайте, хозяюшка… искалъ онъ глазами жену Емельяна Сидорова.
— Прощай, Аверьянъ Пантелеичъ, прощай, выскочила та изъ кухни.
Хозяинъ и староста вышли провожать кабатчика за ворота. Вертлся тутъ же и Терентій Ивановъ и сильно стснялъ кабатчика. Кабатчикъ отвелъ хозяина въ сторону и шепнулъ ему:
— Такъ уговори родственницу-то твою, вдову-то, чтобъ я могъ у ней пирушку для бабьяго сословія сдлать.
— Буялиху-то? Да тутъ и уговаривать нечего. Что я ей скажу, тому и быть. Ты ужъ будь спокоенъ. А завтра или послзавтра я пріду къ теб, чтобы сказать, въ какой день этотъ самый пиръ… Я съ старостой пріду. Потолкуемъ и насчетъ бумаги міру.
— Ну, ладно. Прощенья просимъ. Прощай, городской голова! крикнулъ кабатчикъ старост и сталъ садиться въ телжку.
Подошелъ Терентій Ивановъ и, протягивая ему руку, заговорилъ:
— Да что бы ужъ теб, Аверьянъ Пантелеичъ, насъ троихъ къ себ въ Быково взять? Тамъ бы и попоилъ насъ.
— Нтъ, нтъ, не подемъ мы сегодня, отвтили въ одинъ голосъ староста и Емельянъ Сидоровъ.
— Ну, меня одного съ собой возьми.
— И радъ бы, милый человкъ, тебя съ собой взять, да еще по дорог въ одно мсто захать надо. Насчетъ лсу я хочу справиться въ Ягодин.
— А я подожду въ Ягодин въ телжк. Ты насчетъ лсу, а я твою лошадь покараулю.
— Нтъ, ужъ ты лучше въ другой разъ ко мн въ Быково приходи и я тебя какъ слдуетъ ублаготворю.
— Такъ-то оно такъ, переминался съ ноги на ногу Терентій Ивановъ:- да больно ужъ мн обидно, что ты меня сегодня бутылочкой-то не почествовалъ. Старост бутылку, Емельяну Сидорычу бутылку, а мн ничего…
— Прости ужъ, другъ любезный, не случилось третьей-то бутылки со мной, не захватилъ я. Ну, да мы въ другой разъ… Прощай!