Пленник дуба
Шрифт:
Нимуэ прочла в его сознании воспоминания — отчетливые, словно отражение в зеркале, — о том моменте, когда он сказал почти те же самые слова первой в его жизни женщине, что пришла к нему; она увидела Моргейну его глазами — не ту Моргейну, которую знала сама Нимуэ, а пленительную темноволосую женщину, прекрасную и пугающую. Кевин боготворил ее — и боялся, ибо даже в угаре страсти помнил, сколь внезапным бывает удар молнии…
Нимуэ протянула руки к Кевину и заметила, что они дрожат, и поняла: нельзя допустить, чтоб он понял, почему она дрожит. Тщательно оградив свои мысли, девушка произнесла:
— Я… я не подумала об этом… Прости меня, Кевин. Я… я ничего не могу с собой поделать…
«И это — правда. О, Богиня — чистейшая правда! Хоть и не та, в которую он верит. Я говорю одно, а он слышит совсем другое».
И все же, несмотря на всю силу сочувствия и вожделения, владевших ею, к чувствам Нимуэ примешался оттенок презрения. «А иначе я могла бы и не выдержать, не справиться со своим делом… Но человек, позволяющий своему вожделению так безраздельно властвовать над ним, — ничтожество… Я тоже дрожу, я истерзана… но я не позволю, чтоб желания тела повелевали мною…»
Вот зачем Моргейна вручила ей ключ к душе этого человека, отдавая его на милость Нимуэ! Настал час произнести слова, что закрепят заклинание, — и Кевин окажется в полной ее власти; тогда Нимуэ сможет отвезти его на Авалон, и рок свершится.
«Притворись! Прикинься такой же бестолковой, как все эти девицы из свиты Гвенвифар, у которых только и ума, что между ног!»
— Я… прости меня, — запинаясь, произнесла Нимуэ. — Я понимаю, что ты — мужчина… прости, что я испугалась… — Девушка подняла голову и искоса посмотрела на Кевина через завесу волос. Она не смела взглянуть прямо в глаза мерлину — боялась, что тогда она не выдержит и сознается в своей двуличности и выложит всю правду. — Я… я… правда, я хотела, чтоб ты поцеловал меня, но потом ты сделался таким неистовым, и я испугалась. Ведь мы сидим в таком месте — нас в любой момент может кто-нибудь увидеть, и королева рассердится на меня — я ведь принадлежу к ее свите, а она запрещала нам заигрывать с мужчинами…
«Неужто у него достанет глупости поверить такой чуши?»
— Бедная моя! — сокрушенно воскликнул Кевин, целуя руки, Нимуэ. — Я напугал тебя, я повел себя, как животное… Но я так тебя люблю… Я так люблю тебя, что не могу этого вынести! Нимуэ, неужто ты так сильно боишься гнева королевы? Я не могу… — Он умолк на миг, чтоб перевести дыхание, и повторил уже более твердо:
— Я не могу так жить… Неужто ты хочешь, чтоб мне пришлось покинуть двор? Никогда, никогда я… — Он снова умолк и крепко сжал руки девушки. — Я не могу жить без тебя. Я добьюсь тебя или умру. Неужто тебе ни капли меня не жаль, возлюбленная моя?
Нимуэ опустила глаза и глубоко вздохнула, следя исподтишка за искаженным лицом мерлина и его учащенным дыханием. В конце концов она прошептала:
— Что я могу тебе сказать?
— Скажи, что любишь меня!
— Я люблю тебя. — Нимуэ знала, что голос ее звучит, как голос человека, находящегося под воздействием заклятия. — Ты же знаешь, что люблю.
— Скажи, что отдашь мне всю свою любовь, скажи, что… ах, Нимуэ, Нимуэ, ты так молода и прекрасна, а я так уродлив и искалечен! Я не могу поверить, что я хоть что-то значу для тебя. Даже сейчас мне кажется, что я сплю — или что ты решила завлечь меня просто ради забавы, чтоб посмотреть на чудище, что будет пресмыкаться у твоих ног.
— Нет! — воскликнула Нимуэ и тут же, словно испугавшись собственной смелости, быстро коснулась губами глаз мерлина — точно две ласточки присели и тут же вспорхнули.
— Нимуэ, ты разделишь со мною ложе?
— Я боюсь… — прошептала Нимуэ. — Нас могут увидеть, и я не смею вести себя так свободно. — Она изобразила детскую капризную гримаску. — Если нас застанут, все только лишний раз уверятся, что ты — настоящий мужчина, и никому и в голову не придет бранить или стыдить тебя. Но я — я девушка, и меня станут обзывать распутницей и показывать на меня пальцами…
По щекам Нимуэ потекли слезы, но в душе она ликовала. «Теперь он уже не вырвется из моих сетей!»
— Я сделаю все, что угодно, лишь бы только утешить и защитить тебя! — воскликнул Кевин, и голос его был полон искренности.
— Я знаю, мужчины любят похваляться своими победами над девушками, — сказала Нимуэ. — Вдруг ты примешься хвастать, что добился благосклонности родственницы самой королевы и похитил ее девственность?
— Поверь мне, молю, поверь… Что мне сделать? Как доказать, что я говорю правду? Ты же знаешь, что я принадлежу тебе — всем сердцем, телом и душою…
На миг Нимуэ охватил гнев. «Не нужна мне твоя проклятая душа!» — подумала она, чувствуя, что вот-вот расплачется от напряжения и страха. Кевин обнял ее и прошептал:
— Когда? Когда ты будешь моею? Что я должен сделать, чтоб ты поверила в мою любовь?
Поколебавшись, Нимуэ произнесла:
— Я не могу позвать тебя к себе. Я сплю в одной комнате с четырьмя другими дамами из свиты королевы, и стражники заметят всякого, кто попытается пройти туда…
Кевин снова принялся покрывать ее руки поцелуями.
— Бедная моя малышка, я никогда не стану навлекать на тебя позор. У меня есть своя комната — маленькая, словно конура, да и то ее отдали мне в основном потому, что никто из придворных не пожелал поселиться вместе со мной. Не знаю, посмеешь ли ты прийти туда…
— Наверняка можно придумать что-нибудь еще… — прошептала Нимуэ, стараясь, чтоб голос ее был тих и нежен. «Проклятие! Не могу же я предложить это прямо — мне ведь необходимо притворяться невинной дурочкой!» — Мне кажется, во всем замке нет такого места, где мы были бы в безопасности, но все же…
Поднявшись, Нимуэ прижалась к сидящему мерлину, легонько толкнувшись грудью.
Кевин стремительно обнял девушку, зарывшись лицом ей в грудь. Плечи его задрожали. Потом он произнес:
— В это время года… Сейчас тепло и сухо. Осмелишься ли ты выйти вместе со мной из замка, Нимуэ?
— С тобой, любовь моя, я осмелюсь пойти куда угодно, — наивно пробормотала девушка.
— Тогда — сегодня ночью?
— Ой, луна такая яркая, — вздрогнув, прошептала Нимуэ. — Нас могут увидеть… Давай подождем несколько дней, пока луна не исчезнет…