Пират
Шрифт:
Сиди там и нюхай, чем пахнет загнивающий империализм…
Олег задумчиво почесал нос.
А, с другой-то стороны, чего скромничать? Его ж взаправду закидывало, как того «попаданца».
Варяжский рубака Халег Полутролль. Сиятельный Олегарий, имперский магистр.
Нажился. Нанюхался. Навоевался.
Такова его жизнь.
Хм. Опять как-то не так звучит…
Словно он рисуется перед самим собой. Дескать, каков я, а? Забросит меня черт-те куда — и черт-те когда! — безгласной пешкой, плюхнет в навоз по колено, и что? Всё одно, в ферзи выйду!
Ну так, если правда, что ж теперь? Ежели полжизни провёл в Тёмных Веках, частенько кляня хронофизиков, посягнувших на устои мироздания, лелея мечты о спокойном грядущем…
И быстренько впадал в уныние, когда они сбывались.
Он — воин, и что ему делать в благополучном мире XXI века, где на мечах дерутся лишь в кино, а понятие чести выветрилось и считается смешным пережитком? В контрактники записаться? Так не по чину, вроде как, в рядовых ходить, а генеральские погоны ему не светят. Да даже не в этом дело. Просто в эпоху массовых армий само понятие «воин» поменяло знак и как бы «троит» — генералы в штабах карты мусолят, рядовые приказы исполняют, а офицеры между стратегией и тактикой мечутся.
В Византии он до кесаря дослужился, а это, считай, не генерал даже, а генералиссимус. Однако войско своё Олегарий сам в бой водил, а не в ставках отсиживался. Сейчас не так…
И его снова тянет обратно, в сумеречное прошлое — сражаться за его величество, за добычу, за справедливость.
Такова его судьба…
Хотя это словечко, ставшее расхожим, не самое удачное.
Судьба есть фатум, скучная предопределённость, рок, от которого не уйти, как ни пробуй.
Шаг влево, шаг вправо — прыгаешь, словно заяц, пытаясь обдурить Провидение, а всё равно выходит как суждено.
Стоит только принять идею судьбы, и бытие теряет всякий смысл.
Что проку метаться, истязать себя в борьбе, достигать и оборонять достигнутое, коли жизнь расчислена по часам, и в канцелярии Всеведущего составлена на тебя справка с полным жизнеописанием, от первого дня рождения до даты смерти?
Коли не дано тебе хоть что-то изменить в житии своём.
Тянешься к высокому, мечтаешь о подвигах, грезишь о Великой Любви, а равнодушное течение несёт тебя мимо да мимо, пока не выбросит на илистый бережок, к обывательскому затону.
И вертись по извечному кругу: дом — работа — магазин — дом, дом — работа — магазин — дом…
Вечером — телевизор, в субботу — попойка, а с понедельника — в прежнюю колею. Дом — работа — магазин — дом…
Вполне возможно, что, не случись того воистину рокового эксперимента, переместившего его в год 858-й от Рождества Христова, и он бы каждый божий день крутился в дурацком беличьем колесе, припахивая «манагером» в офисе.
А Олег, ставший в одночасье рабом-трэлем, взял в руки меч…
Он сам выбрал для себя путь воителя, самый трудный и опасный «социальный лифт», но именно он поднял его с низов к таким верхам, что и не снились пассивному большинству.
Что интересно, для этого самого большинства феодализм — самая подходящая общественная формация, ибо она наиболее соответствует человеческой натуре. Ведь натура эта, нутро нашенское, скрывает в себе волосатую обезьяну, ленивое и трусливое млекопитающее, не умеющее хорошо мыслить, живущее под девизом: «Бездельничать, пищеварить, совокупляться и ни о чём не думать!»
Многие особи рода человеческого и не таят свою суть обезьянью, она у них занимает всю телесную оболочку. Так посмотришь — вроде человек как человек, а приглядишься — вылитый павиан. Модно одетый, с двумя высшими образованиями, пахнущий дорогими духами примат. Офисный планктон. Креативное быдло.
Опустишь такой экземпляр на скотный двор или приставишь к смердящим чанам кожемяк — ныть будет, свободы требовать, «правов» и прочих интеллигентских вытребенек.
А дашь ему баронский титул, замок захудалый да «право первой ночи» — и особь рада-радёшенька. Ещё и по головам настучит тем, кто за демократию ратовать станет.
Олег вздохнул.
Каких только регалий он не цеплял на себя в «светлом прошлом», разве что корону не примеривал. Есть что вспомнить…
…Покряхтев, позевав, Сухов встал, пальцами ног нащупывая родимые разношенные тапки, плохо вписывавшиеся в дизайн «королевского люкса».
Выключив телик, он прошаркал в гостиную, мимоходом подцепив кусочек манго «за счёт заведения».
В ресторан спуститься, что ли? А?.. Или ограничиться «сухпаем»?
Олег хмыкнул довольно — Алёнка наверняка бы зачитала ему суровую проповедь о вреде «холостяцких блюд», затевая готовить нечто изысканное, а главное — полезное для здоровья.
Правду говоря, соскучился он уже по дому, надоели ему все эти пятизвёздочные постоялые дворы, где «всё включено».
Но не станешь же звать в Москву жёнушку с дочечкой, коли им всё тут так интересно?
Вечером — перистые листья непричёсанных пальм на фоне роскошного заката, днём — лазурное море и белый песок… Классика!
А ему сей тропический парадиз наскучил до оскомины.
Он местными красотами чуть ли не два года любовался — с палубы пиратского галеона. Сколько ж можно?
На дачку бы сейчас, в Алябьево, чтоб сосенки, ёлочки, птички… шашлычок…
Ладно, вздохнул Олег, потерпим. Немного осталось…
Надоест же и его родственничкам когда-нибудь тропик Рака?
Выйдя на террасу, он перегнулся через перила и сразу обнаружил свою драгоценную «семеечку»: Алёнка загорала в шезлонге, расположившись на краю бассейна, а Наташка плескалась, облапив надувного дельфина, — радостный визг таял в лучезарном воздухе.
«Семейная идиллия», — усмехнулся Сухов.