Чтение онлайн

— А сейчас батя выступит, увидите! — предсказал Паня.

Он не ошибся. Слово получил Григорий Васильевич Пестов.

Паня стал под самым репродуктором, а в руках матери замерли вязальные спицы.

Послышался неторопливый голос.

— Начинаем проходку траншеи, чтобы перевести транспорт добытой руды на поток, — сказал Григорий Васильевич. — Технику для строительства мы получили первоклассную, транспорт наготове и порожняка вдоволь. Товарищи взрывники, спасибо им, тоже постарались. Взрыв на Крутом холме прошел удачно, оторванная порода хорошо размельчилась. Такую мелкую «набойку» будет приятно грузить. Все условия для работы имеются… Это так! — Григорий Васильевич загорелся, как бывало всегда, когда он хотел сказать самое дорогое, близкое сердцу. — Значит, товарищи, начинаем работу, поднимаем наш рудник, чтобы он шел впереди мирного строительства. Не допустим, чтобы нуждалась в руде домна Мирная и другие печи Железногорска! Пусть имеет много металла наша великая Родина, пусть растет и крепнет наша сила! Слава советскому народу, борющемуся за мир, слава советской власти!

Диктор сказал:

— Знатный машинист Григорий Пестов поднялся на экскаватор номер четырнадцать. Он взялся за рычаги могучей советской машины… Он зачерпывает породу и грузит ее в вагон… Слышите шум работающего экскаватора? Слышите аплодисменты?.. Железногорцы, собравшиеся у Крутого холма, приветствуют начало скоростной стройки… Пожелаем успеха боевому коллективу горняков, пожелаем им счастливо в гору!

— Начали! — крикнул Паня. — Слышишь, мам, начали!

— Счастливо им, голубчикам! — проговорила Мария Петровна. — За какое доброе дело взялись.

— Счастливо всем! — повторила Наталья, радостно глядя на репродуктор. — Всем счастливо в гору!

— Тсс! — остановил ее Паня. — Работает, работает «Четырнадцатый»! Батя работает!

Из репродуктора слышался шум экскаватора. Гора Железная двинулась навстречу домне Мирной, навстречу новым мирным стройкам, и первый шаг по этому пути сделал Григорий Пестов, отец.

…После обеда Паня принялся звонить Колмогорову в контору второго горного цеха. Телефонистка несколько раз ответила ему «Занято», а затем Паня неожиданно услышал знакомый голос Филиппа Константиновича: «Колмогоров вас слушает!» — и так растерялся, что все приготовленные слова вылетели из головы.

— Ну, кто там? — нетерпеливо проговорил Колмогоров. — В чем дело?

— Это я, Паня Пестов… Это я звоню…

— А!.. Почему ты попал ко мне?

— Потому что я вам звоню… — Паня справился со своим смущением и сказал все одним духом: — Филипп Константинович, вы не приезжайте сегодня домой проверять Вадика. Он все уроки приготовил при мне и всегда будет готовить, потому что за него все наше звено возьмется. Мы так решили! И он тоже понимает, что вы все время заняты… Не приезжайте домой, Филипп Константинович, хорошо?

Как показалось Пане, ответа пришлось ждать очень долго.

Вдруг он услышал что-то похожее на сдержанный смех, но тут же понял, что ошибся, потому что Филипп Константинович спокойно сказал:

— Домой я все равно приеду немного отдохнуть, но если ты уверен, что Вадик может быть сознательным хлопцем…

— Может! Честное слово, может! Он уже стал совсем сознательным, — заверил его Паня, обрадованный, что дело идет на лад.

Филипп Константинович закончил:

— Проверять я его сегодня не стану, подожду следующих отметок и… Во всяком случае, я очень благодарен тебе, Паня… тебе и твоим товарищам… Очень благодарен!

Последние слова прозвучали так тепло, так неожиданно мягко в устах этого резкого и строгого человека, что Паня не нашелся что ответить и медленно, осторожно положил телефонною трубку на рычаг, будто она была стеклянная.

Громкий, быстрый стук дождя по железной оконнице разбудил Паню.

Стрелки будильника показывали полночь, но в столовой горел свет. Значит, отец занимается? Почему же слух Пани не может уловить ни одного звука?

Скрипнула дверь спальни, послышался голос матери:

— Что ж ты, Гриша, спишь сидя? Изломаешься весь…

— И впрямь заснул над книгой. Видать, лень-матушка раньше нас родилась… — пошутил отец и забеспокоился: — Опять дождь льет? Беда! Плохая это подмога строительству.

— Конца-краю дождям не видно, — сказала мать. — Народу трудно, а невыходов по табелям, говорят, нет… Встретила Колмогорову, Ксению Антоновну. Похудела, голубушка, лицо от ветра запеклось. Достается ей на втором участке, а ничего, не робеет инженерша наша! Уважаю таких… — Мать спросила будто между прочим: — Как на траншее дело идет, Гриша? И ты молчишь, и в газете перестали писать.

Паня приподнял голову и навострил уши.

— Да ведь нечего говорить, известняки проходим. — Григорий Васильевич пояснил: — Понимаешь, чортов это камень, а не известняки. Как стекло… Взрывники что ни рванут холм — получается чепуха. Сверху порода размельчится неплохо, а под мелкой «набойкой» то валуны в три кубометра, то гребни цельные. Приходится добуривать, задержка получается. Колмогоров из забоя не вылазит, никому покоя не дает. Скорее бы кончились эти известняки! — Он с извиняющейся ноткой в голосе спросил: — Тревожится, значит, народ?

— Интересуются люди, а так, чтобы тревожились, не видно. — Мать усмехнулась: — Пришла сегодня ко мне в детский сад Полукрюкова, Галина Алексеевна, стала выведывать. Наслушалась она, должно быть, всякого от соседок, спрашивает, доволен ли ты Степаном.

— А говоришь, что народ не тревожится, — уличил ее в непоследовательности отец. — Ты, Маша, если еще увидишь мать Степана, скажи ей толком: и известняки мы предвидели и о Степане знали, что уменья у него недостаточно. Но ничего, растет он неплохо, старается. Ты ей скажи, что я Степаном доволен.

— Скажу, конечно! — повеселевшим голосом ответила мать. — Сама к ней завтра схожу.

— Все ж таки позанимаюсь еще, — решил отец. — А ты ложись, тебе вставать рано.

Мать ушла в спальню. Отец перелистал книгу, затих, вдруг досадливо крякнул, встал и прошелся по столовой из угла в угол, и снова, и снова… Он старался ступать бесшумно, но какими тяжелыми, грузными были его шаги! И знал, хорошо знал Паня, что это значит. Он ясно представил себе лицо батьки — глубоко запавшие, потемневшие глаза, морщины на лбу. Представил Паня себе и то, как батька однообразным, неосознанным движением заглаживает назад ладонями обеих рук короткие поседевшие волосы, сквозь которые уже просвечивает лысина.