Перед бурей
Шрифт:
ка, отъезд Олигера — создавало у меня чувство одиноче
ства, тоски, беспокойства. Я не находил себе места, я о
чем-то жалел, чего-то хотел, к чему-то стремился. Поэзия
сразу дала выход и вместе с тем перебила все эти на
строения и понесла меня на крыльях творческого увлече
ния куда-то вперед, в неведомую даль...
Скоро одно случайное обстоятельство сразу создало
мне репутацию «поэта», по крайней мере, в стенах нашей
гимназии. Случилось это так. В Южной Африке началась
англо-бурская война. Она сильно всколыхнула тогдашний
политический мир. Россия сразу заняла позицию против
Англии и за буров. При этом произошло любопытное пере
сечение двух совершенно противоположных политических
линий. Царское правительство и связанные с ним офици
альные круги сочувствовали бурам, потому что «импера
торская Россия» враждовала с Великобританией, особенно
в Азии. Либеральные, радикальные и вообще прогрессив
ные слои, в вопросах внутренней политики стоявшие в оп
позиции к царизму, в данном случае также сочувствовали
бурам, потому что они были возмущены, как тогда гово-
рили, «нападением сильного на слабого». В результате вся
Россия, как официальная, так и оппозиционная, оказалась
на стороне буров, и это нашло свое отражение даже в
Омске. В то время во всех домах распевали бурский гимн
и развешивали на стенах портреты бурских вождей, а в
военных, административных и учебных заведениях с раз
решения начальства производились денежные сборы «на
буров». Такой сбор был объявлен и у нас, в гимназии.
Я был горячий «пробур» и повел энергичную агитацию
в пользу сбора. В нашем классе мои усилия увенчались
успехом — было собрано двадцать рублей, но зато в вось
мом классе все, за исключением двоих, отказались что-
либо пожертвовать. Я был глубоко возмущен, и на бли
жайшей большой перемене между седьмым и восьмым
классами произошла крупная стычка, едва не закончив
шаяся кулачным боем. С каждым новым месяцем войны
172
моя симпатия к бурам все больше возрастала. Я радо
вался их победам, огорчался их неудачами. Я жил душой
в Южной Африке, я мечтал о том, чтобы сражаться за бу
ров. Мое поэтическое воображение было целиком захва
чено драматическими событиями в Трансваале и Оранже
вой республике.
Однажды учитель словесности Петров коснулся на сво
ем уроке англо-бурской войны и при этом произнес боль
шую политическую речь.
Класс был очень доволен его неожиданным экскурсом
в современность и сразу же загудел вопросами и коммен
тариями. Вдруг Михаил Маркович, не предупредив меня,
брякнул:
— А вы знаете, Николай Иванович, мой сосед написал
стихотворение о бурах.
— Какое стихотворение? — быстро спросил Петров.
Я был засти нут врасплох и в ответ на требование Пет
рова должен был дать ему написанное мной накануне
стихотворение «Св. Елена», мотивом для которого послу
жил тот факт, что захваченный англичанами в плен бур
ский генерал Кронье был интернирован на острове св. Еле
ны. Петров взял в руки листочек бумаги и начал читать
вслух:
На бурном, косматом просторе
Скала одиноко стоит.
Кругом неприютное море
С утра и до ночи шумит.
— Недурно, недурно! — проговорил Петров. — Хотя
чувствуется влияние Лермонтова.
Дальше в стихотворении в весьма патетических тонах
рассказывалось, как на этой скале все время стоит чело
век, вперивший в горизонт свои очи, как «тяжелые думы
мелькают» за его гордым челом, как этот человек, подоб
но льву, томится в своей каменной клетке и как он всей
душой рвется туда, на родину, «где гибнут друзья за сво
боду, где пули и ядра свистят». Но — увы! — кругом лишь
пустынное море, которое держит узника крепче всяких це
пей. Стихотворение заканчивалось словами:
И с бешеной злобой он ходит
По краю пустынной скалы
И мрачного взора не сводит
С глубокой, таинственной мглы.
173
Кругом — бесконечное море,
Угрюмые волны шумят,
Гудит ураган на просторе
Да чайки тоскливо кричат...
Петров закончил чтение, разгладил листок и резюми¬
ровал:
— Заслуживает внимания.
По окончании урока Петров взял стихотворение с собой
в учительскую, а на другой день вся гимназия уже знала
о рождении нового, собственного, доморощенного «поэта».
Мое стихотворение ходило по рукам, его переписывали,
читали и д а ж е заучивали наизусть. Моя репутация, как
«служителя муз», сразу была установлена.
Несколько времени спустя мне удалось еще больше ее
поднять и укрепить. Как-то раз Михновский задал нам на
уроке перевести пятнадцать стихов из «Энеиды» Виргилия.
Вдруг Маркович шепнул мне на ухо:
— А почему бы тебе не перевести в стихах?
— В самом деле! — воскликнул я, ударив себя по
лбу. — Это прекрасная идея!
И я принялся за работу. Перевод пошел легко, и минут