Чтение онлайн

— Кто ведёт?

Ленц крутил головой, озирая плоские грани крыш с выступами печных труб, извергающих в небо чёрный, жирный дым с ошмётьями сажи.

— Какой-то кретин, — ворчливо откликнулся Мориц. Он ещё сохранял подобие самообладания, но вздёрнутая верхняя губа приподнялась, обнажив мелко постукивающие собачьи зубки. — Выбор-то небогатый. Слышите вы, клоуны? Какого ёкселя мы здесь ищем?

Письмо. Летучую весточку, преодолевшую все заслоны. Глоток живой воды.

— Одну вещь.

— А, ну с таким-то описанием мы махом её найдём.

Они бесцельно топтались в центре бетонного пятачка, окружённого кирпичными стенами, угрюмыми, глухими затылками домов, внутри которых бурлила неведомая огненная жизнь, вырывающаяся наружу клубами вонючего дыма. «Наверное, именно так выглядит центр по утилизации, спроектированный инженерами Улле. Компактный крематорий с пропускной способностью двести человекоединиц в час, — подумал Хаген. — А это его отражение. Мы все здесь — отражения».

Отражения и отражения отражений. На мгновение он почувствовал себя бесплотным и испугался ещё больше, но дунул ветер, посыпалась сажа, и всё вернулось на круги своя — тяжесть и кручение в животе, постыдная дрожь мышечных струн. В попытке унять ходящую ходуном челюсть, он с силой провёл по подбородку и укололся о свежую поросль. «Когда же я в последний раз брился? Вчера утром?» Вчераутро было такой же фикцией как завтравечер. «Что-то не так, — подумал он и опять, с запозданием осуществляя его прогноз, Ленц согласился:

— Что-то не так. Где мы вообще?

— В полной заднице, — предположил Мориц. — Я знаю с полсотни смачных историй про задницы, тылы и афедроны, но именно сейчас мне хочется мухой убраться отсюда. Слышишь, Юрген? Выбирай направление. И всё-таки, что бы вы там ни говорили, а мы сошли с курса! Вы только гляньте на небо, в эти мерзотные облачные бельма!

— Меня сейчас вывернет, — слабо сказал Ленц. — Перестань, пожалуйста!

Что-то не так. Хаген обратил взгляд вверх и с содроганием опустил глаза. Облачные бельма — иначе не скажешь — таращились сквозь истончающуюся клеевую хмарь, сквозь которую просвечивал багрянец. Жутковатое зрелище. Действительно укачивает. Он глотнул насухую, чтобы унять спазм, перехвативший гортань шерстяной лентой. Вспомнились гуси, фаршированные яблоками, натёртые солью, набитые травами, пальцы пропихивают пучок прямо в раздувающееся гусиное горло…

Бетонная плита под ногами дрожала, что-то изнутри пробивалось на поверхность, мощными толчками раздвигая подземные пласты. При каждом толчке Ленц переступал на другую ногу, опасливо поджимая ту, на которой стоял раньше.

— Я чувствовал себя так паршиво только один раз, — признал Мориц. — Когда меня угораздило попасть в сопровождение доктора Зимы. Один-единственный раз.

— Он тоже выходил на Территорию?

— Э, — уныло сказал Мориц. — Однажды он попробовал. Я там был, и это были самые дерьмовые секунды моей жизни. Всё равно, что сесть в мясорубку и чертовски быстро крутить ручку. Видал? — он постучал по груди. — Территория. У них несовместимость. Особые счёты. Так вот, перед тем, как всё началось, я чувствовал себя примерно так же.

Он скорбно покачал головой.

— Точно так же.

— Прелестно, — с горечью сказал Хаген. — Почему бы тебе просто не развалиться поперёк двора, положив медяки на веки? Не продудеть похоронный марш на губной гармошке?

— Могу и замолчать. Как прикажешь, группенлейтер.

Группенлейтер. Официальное лицо. «Что же мы делаем?» — спросил себя Хаген и внезапно это «мы» обратилось в «я» — «Что же я делаю?» Письмо. С какой стати он решил, что будет письмо? Где Пасифик, а где Территория. Там, в безопасном месте, эта связь казалась весьма вероятной, более того, какой-то внутренне правильной, но здесь всё выглядело и ощущалось совсем иначе. Ловушка? Территория заманила его в ловушку, а он повёлся, и повёл за собой группу, пусть это всего лишь двое и один из них — Мориц, но как ни крути, за их жизнь отвечал именно он, мастер, эмпо-группенлейтер, хрен моржовый.

«Я — моржовый хрен», — подумал он, и понял, что так оно и есть. Горькое откровение. Оловянные солдатики сунулись в пекло за оловянным капитаном. Полуденный жар, ртутный кризис. Тает-оплывает свечка, оловянное сердечко. Письмо. Нет никакого письма. Нет и не было.

— Уходим, — принял решение он. — Немедленно!

— Хоп-хоп, — отозвался Мориц. — Алле-оп. Пристегните ремни, мы взлетаем.

И они взлетели.

***

Клик-клак.

— Сыграем в «вопрос-ответ»? — предложил Мориц. — Кто продуется, покупает билеты в Цирк. Начинай, Юрген!

— Ладно, — сказал Хаген. — Ты хотел стать огнемётчиком. И стал.

— Вот и нет, вот и нет, дурила! Я хотел быть в небе. Откладывать яички на вражеских полях. Стать экспертом, как Буби! Я окончил авиационное училище в Гатове и налетал чёртову пропасть самостоятельных часов в люфт… «Люфтганзе», да? — и всё чтобы потом какой-то прыщавый василёк-гефрайтер сказал, что я не подхожу. Слишком нервный. Я! Вашу мать, разве это не то, что называется «боевой наступательный дух»? Я… я…

— Это что, шутка? — спросил Ленц после длинной паузы.

— Она самая. Хоп, алле-оп, тупицы, мой вопрос. Юрген, ты действительно Юрген?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, ты подменыш. Дитя тролля. Тоже шутка. Смешно?

— Нет.

Их голоса гулко катались по подземному тоннелю и возвращались с прибавлением. Эхо тут было просто потрясным. Если громко крикнуть «Бу-га-га!» — докатится хоть до Фридрихсхафена.

Хаген знал, куда идти. Группу инженеров водили по цехам горного завода «Миттельверк», а он затесался с ними, хотя ни черта не понимал в ракетостроении. Да и мог ли он, уроженец Пасифика, разобраться во всей этой военной машинерии? Так, по мелочи — в основных тоннелях производится монтаж монументального тела ракеты, в поперечных штреках полосатики суетятся над изготовлением, испытанием и контролем подсборок, запасных частей, аппаратов, и над всем этим — жёлтые и белые приплюснутые лампы, безразличные к смене дня и ночи. А под ногами — рельсы.

Конец пути.

— Пс-ст!

— Я не сплю, не сплю!

— Не спи, — предостерёг несостоявшийся лётчик. — А лучше дай повести другому. У тролльих подменышей зубы острые как шилья. Улыбнёшься — и сказке конец. Так что ты лучше не улыбайся, безымянный Хаген.

***

Теперь вёл Ленц, последний романтик.

Широкоствольные деревья шумели пластиковыми листьями, звенели кронами, а нижние, молодые, сочные ветви склонялись над скамейкой, осыпая землю вокруг зелёными ушастыми вертолётиками. Привлечённая их одуряющим весенним ароматом, прилетела оса, сделала круг и приземлилась на свой осиный аэродром. Мориц засмеялся.