Чтение онлайн

Тогда Виталька, наверное, спросил бы: а на что, по-твоему, следует тратить жизнь? А на что уходит твоя? Разве ты не сидишь в лаборатории с утра до ночи? Разве ты не впадаешь в экстаз от каждой новой колючки у какого-нибудь механического кактуса? Когда, спросил бы Виталька, когда ты в последний раз видел маму? И почему ты думаешь, что распорядился своей жизнью правильно, а я — я выбрать для себя не способен?

И все эти вопросы повисли бы в воздухе; Ким ответил бы… Неважно, что бы он ответил. Потому что разговора все равно не будет — будет молчание под жутковатой луной, и каждый из них проживет весь этот диалог снова и снова — внутри себя, не разжимая губ…

— Хотел бы я когда-то разобраться в ваших отношениях с Пандемом, — пробормотал Виталька. — Одно время мне казалось, что ты — самый близкий ему человек на земле…

— А теперь что тебе кажется?

— Теперь? Ничего… Почему ты не попросишь у Пандема совета, как помочь маме? Почему ты не выслушаешь его… насчет экспедиции? Что, вообще, между вами происходит?

Ким молчал.

— Ты перестал ему верить? — снова спросил Виталька.

— При чем тут вера, когда речь заходит о Пандеме?

Сын пожал плечами. Ким узнал собственный привычный жест.

Мир вокруг маленькой церкви с синим куполом изменился за пятнадцать лет.

На месте бывшей стройки теперь покачивался сосновый лес, и каждое дерево — здоровое, сытое — казалось мачтой под зеленым парусом. Внизу, под лесом, была автоматическая фабрика, и крупная транспортная развязка, и узел коммуникаций; сверху летали дятлы, вились по стволам белки да паслось (в траве, а не в кронах) небольшое стадо диких коров.

Вдоль церковной ограды по-прежнему росли вишни. На месте одряхлевших и срубленных стояли теперь молоденькие, трогательно-беззащитные в сравнении со старыми, циничными, видавшими виды корявыми стволами. Был конец лета, и вишни стояли, высоко подняв легкие, свободные от ягод ветки.

— …Я говорил об этом буквально вчера с одним человеком, — неторопливо рассказывал отец Георгий. — «Великими страданиями надлежит вам войти в Царство божие»… Он с этим ко мне и пришел. Дело совсем не в том, что так написано в Библии. Дело в том, что эти строки отражают реалии духовного роста, «учебником» которого и является Библия… Он, мой вчерашний собеседник, говорил: я не знаю никого, выросшего вне страданий. Он говорил: я сам расту страданиями. На его взгляд, страдание есть неотъемлемый атрибут качественного скачка в развитии человека. С «плато» текущего уровня человек должен подняться на «пик» следующего. Именно страдания и возносят его на этот пик… Никакого богословия, сплошная диалектика…

Они шли по церковному садику — вдоль ограды. За пятнадцать лет отец Георгий мало изменился; перестал носить очки без диоптрий да чуть длиннее отпустил бороду. Вот, собственно, и все. «Неужели и я изменился так же мало? — думал Ким. — Кажется, полжизни прожил, кажется, поумнел… Или поглупел?»

— …Развитие — оно скачкообразное, не плавное. Простым накоплением опыта и его осмыслением не поднимешься над собой. Нужен катализатор, фермент, который даст необходимый рост качества над простым количественным накоплением. И страдание — и есть этот катализатор… Вот и получается, что нельзя освобождать человеков от страданий. Это регресс…

— Я работал в онкологической клинике, — сказал Ким. — Страдание отвратительно.

— Понимаю…

— Отвратительно. И способно вывести как вверх, так и… в пропасть…

Его собеседник вздохнул:

— Ким… У вас ведь не просят вашего сына в жертву.

— А я не жаловаться приехал… Отец Георгий, все, что до сих пор сделал Пандем, — благо для человечества… Вы не согласны?

Священник молчал.

— Мы привыкли к нему, но не поняли его, — снова сказал Ким. — Он порожден человечеством? Но групповой портрет того человечества, которое я знал, выглядит иначе… Что послужило толчком? Через какие фильтры проходила информация? Если Пандем — проекция человечества, то — на что?

— Мне кажется, — сказал отец Георгий, — что вы, Ким, начинаете сомневаться в благости Пандема, когда ваши собственные интересы становятся для вас важнее Пандемовых.

Сделалось тихо. Ким глядел на бежевого кролика, что-то искавшего в траве под оградой.

— Отец Георгий… Пандем обладает душой?

Священник молчал.

— Если он способен страдать, а мы теперь лишены страданий… Значит ли это, что он находится на пути духовного роста, а мы нет? Что он более человек, чем каждый из нас?

Кролик под оградой вдруг замер, прислушиваясь, прыгнул — и исчез. Качнулись высокие стебли.

— Ах, Ким, — отец Георгий покачал головой. — Говоря о мире без страданий, тот мой собеседник очень ошибался… Страданий нет? А чем вы, по-вашему, сейчас занимаетесь?

Автострада обрывалась здесь, будто отрезанная лазерным лучом. Дальше тянулась бетонированная дорога; Ким давно уже не видел бетонки, но эта была хороша, без трещин, без выбоин. На невидимой границе, справа от дороги, стоял старинный дорожный знак — круглый, навроде «Проезд запрещен». «Мобили оставляйте здесь», — было написано красным на белой жести.

На парковке стоял один только, в два раза меньше Кимового, трехместный «Путник». Ким взял из багажника сумку и двинулся по бетонке; ощущение было такое, будто он вернулся в детство. Справа и слева были поля, от которых он давно отвык, а под ногами дорожное покрытие, одновременно и надежное, и архаичное, и ужасно неудобное после ставших привычными биоковров. Сколько лет они живут вот так? Четыре, пять? Обустроились серьезно…

Поселок был новенький. Дома — в основном кирпичные, редко — деревянные, крашеные. Над каждой крышей — труба и универсальная антенна. По крайней мере, от информации они не отказываются, подумал Ким.

Первыми ему встретились две женщины на велосипедах. Переглянулись:

— Эй! Вы кого-то ищете?

— Быстова, — сказал Ким.

— Он у себя, — сказала та, что помоложе, полная, с некрасиво затянутыми на макушке длинными волосами. Та, что постарше, в кепке, с сомнением выпятила нижнюю губу.

— Это где? — спросил Ким.

Обе некоторое время разглядывали его, будто он заговорил по-китайски или неудачно пошутил. Наконец та, что помоложе, махнула рукой вдоль улицы:

— Туда.