Отряд
Шрифт:
– Опросил, - с готовностью закивал Галдяй.
– Это… соседей… и слева, и справа, и протчих, и это… еще прохожих, вот…
По тому, как торопливо перечислял подьячий, по его бегающим глазам, Иван тут же понял - врет. Никого он не опрашивал, ну, разве что совсем случайных прохожих.
– И что видоки показали?
– Это… Показали, что сгорели все.
– Ну, ясно, - хмыкнул Иван.
– А поподробнее?
– Что хозяин сгоревший - парсуны любил рисовать, а слуга его, старый - человек хороший, а вот молодой, Телеша, к мальцу одному приставал прегнусно…
– Что за малец?
– Да, как звать, не упомню. Белоголовый такой… Во! Их матушке государь пять рублев пожаловал, на избу.
– Ага… Больше ничего не проведал?
Галдяй опустил глаза:
– Ничего.
– Что ж… Хоть что-то.
Подьячий приподнялся с лавки:
– Так я это… пойду?
– Иди. Чего зря сидеть-то?
– Ну, тогда прощевайте, до завтрева, - низко поклонившись, Галдяй вышел.
Митрий покачал головой:
– Вот, тоже, деятель. Однако где же Прохор?
– Он подошел к окну и неожиданно рассмеялся: - Эвон! Идет, кажется…
Заскрипев петлями, приоткрылась дверь, и в горницу заглянул… нет, не Прохор, а давешний незадачливый подьячий.
– Чего тебе?
– зыркнул на него Митька.
– Потерял что?
– Не… Я вот это… дополнить…
– Ну, входи, коль что решил, - пригласил Иван.
– Рассказывай.
– Эвон… - Галдяй суетливо вытащил из поясной сумы завернутый в грязную тряпицу черепок.
– На пожарище отыскал. Таких там во множестве.
– Ну, отыскал так отыскал. Все?
– Все, господине. Пойду я.
– Иди, - кивнув, Иван перебросил черепок Митьке.
– Что скажешь?
Митрий внимательно осмотрел осколок, понюхал, даже на язык попробовал:
– Кажется, маслом каким-то пахнет. А вообще, кувшин-то был приметный - эвон, лоза виноградная. Явно не у нас в мастерских слеплен. Сходить завтра на рынок, узнать?
– Сходи, - отмахнулся Иван.
– Зря, конечно, прогуляешься - что нам с этого черепка? Но, помнишь, Ртищев учил вникать в любую, даже самую, казалось бы, никчемную мелочь?
– Да помню, - Митрий завернул осколок в тряпицу.
– Потому и спрашивал.
Прохор явился почти сразу после ушедшего подьячего, наверное, они даже встретились по пути. Зашел, остановился с ухмылкой у двери. Митька с Иваном разом вскинули головы:
– Ну, что?
– Да ничего хорошего, - пожав плечами, отозвался парнище.
– Мертвяков-то уже на погост отвезли, зарыли.
– Жаль, - искренне огорчился Иван.
– Хорошо, хоть приставы из пожарной чети осмотреть успели.
– Вот-вот, - Прохор согласно закивал.
– И я говорю - приставы.
Он обернулся к приоткрытой двери и громко позвал:
– Никифор! Никифор! Ты пришел уже?
– Да тут, - послышался чей-то глуховатый голос.
– Так что стоишь? Заходи.
За дверью откашлялись, и в горницу вошел высокий нескладный мужик с горбатым носом и узкой бородкой. Мужик был одет в длинный красный кафтан, подпоясанный желтым шелковым поясом, и юфтевые сапоги с низенькими каблуками.
– Пожарной чети Земского двора пристав Никифор Онисимов, - поклонясь, отрекомендовался вошедший.
Иван засмеялся:
– Да знаем, знаем, что Никифор, чего кланяешься?
– Да так, - пожарный чуть смущенно пожал плечами.
– Привык.
– Садись, вон, на лавку, рассказывай.
– О чем?
– Как это - о чем?
– ухмыльнулся Прохор.
– О том, что и мне - о мертвяках.
Пристав уселся на лавку и, помяв в руках шапку, почему-то вздохнул:
– Ну, значит, о мертвяках… Как я понимаю - тех, что с Покровской?
– О них, о них.
– Значит, так, - Никифор сосредоточенно покрутил усы.
– Всего мертвяков в сгоревших хоромах обнаружено трое, все обгорелые до неузнавания. Двое тел - взрослых, уже сложившихся, и один - отрок. У взрослых во лбах - дырки, аккурат посередине…
– Ну, это мы слышали. Пули.
Пристав кивнул:
– Совершенно верно - пистоль. Для пищали отверстия слишком малы… Хотя, если подумать… точно-то трудно определить - сильно уж обгорели.
– Ладно, хватит о дырках. Лучше о мертвяках.
Никифор почесал за ухом:
– Да что про них скажешь? Мертвяки - мертвяки и есть, царствие им небесное.
Вслед за пожарным все разом перекрестились на висевшую в углу икону Николая Угодника.
– И все же?
– настойчиво переспросил Иван.
Сидевший за дальним столом Митрий с любопытством подался вперед. А вот Прохора ничто, казалось, не трогало, - скрестив на груди руки, он стоял, привалившись широкими плечами к стене, и загадочно улыбался. Впрочем, приятели на него сейчас особо-то и не смотрели - все их взгляды были прикованы к приставу. А тот вдруг посмотрел как раз на Прохора, вопросительно эдак посмотрел - что, мол, еще говорить-то?
– Об отроке давай, - махнул рукою силач.
– То, что мне начал рассказывать.
– Ага, об отроке, - Никифор тряхнул головой.
– У отрока - ну, мертвяка обожженного - дырки в голове не было. А вот грудина - рассечена, словно бы кто ножом ударил под сердце - я ребра-то пощупал: пробиты. Вот ироды… Небольшой такой отрок… лет десяти.
– Что-о?!
– Иван с Митрием удивленно переглянулись.
– Десяти лет, говоришь? А Телеше - на вид лет четырнадцать-пятнадцать. Ты, Никифор, ничего не перепутал часом?
– Да что мне, в первый раз, что ли?
– обиделся пристав.
– Нешто десятилетнего с пятнадцатилетним спутаю? Там костяки отличаются сильно. Точно - лет десять, может, даже девять.
Митька присвистнул:
– Ну, дела-а-а…
А Иван пристально посмотрел на Прохора - уж слишком многозначительно тот улыбался: