Отряд
Шрифт:
– К нам, а то к кому же?
– потеребив узкую, по шведской моде бородку, усмехнулся Лаврентий. Сей тихвинский купец и сам был похож на шведа или немца - короткий камзол, плащ, высокие сапоги ботфорты - обычно на невских берегах так и одевались удобства ради.
Вытащив из-за пояса подзорную трубу, Лаврентий приложил ее к правому глазу:
– Точно, лоцманский челн. А вон и Тимоха-лоцман!
– Тимоха?!
– радостно переспросил Иван.
– Это не с Тихвинского ль посада?
– Оттуль.
– Так я ж его знаю! То знакомец мой давний!
Купец засмеялся:
– Не повезло твоему купцу, господине! Лоцман-то нам ни к чему.
Иван не слушал, просто стоял, улыбаясь, вдыхая полной грудью сырой воздух Балтийского моря. Там, впереди, уже совсем рядом, начиналась родная земля…
Юноша усмехнулся, вспомнив, сколь долог и тернист был пройденный путь. Как, заполучив наконец грамоты, трое приятелей - Иван, Прохор и Митрий - выбирались из Онфлера. Пешком - денег не было - добрались до соседнего Гавра, где швартовались голландские корабли. Повезло - пинк «Герцог Оранский» из Амстердама как раз отправлялся в Швецию, и, если бы имелись средства, то дальнейшая дорога не составила бы никакого труда. Если б имелись… Но таковых, увы, не было, пришлось наниматься матросами…
До Амстердама добрались безо всяких приключений, а вот потом в Северном море попали в жесточайший шторм, из которого уже и не чаяли выбраться. Хорошо - шкипер-голландец оказался бывалым моряком, да и команда видала виды - вырвались, помогла Богородица Тихвинская! Ветер стих, улеглись волны и выглянувшее солнышко ласково осветило синее, быстро успокоившееся море. А уж когда прошли датские проливы и разглядели за бушпритной пеной острые кирхи Стокгольма, радости друзей не было предела! Ведь Стокгольм - это почти что дома.
Ну а дальше просто-напросто отыскали подворье русских купцов да договорились расплатиться позже, уже в Тихвине, - голландец таки обманул, пиратская рожа, заплатил такой мизер, что был годен разве что на бутыль рома в портовой таверне. С купцом Лаврентием Селиверстовым денежных проблем не возникло. Иван, конечно, уговорил бы его, сославшись на влиятельных и знатных персон - да хоть на того же отца Паисия, судебного старца Богородичного Успенского монастыря, коему принадлежал тихвинский посад, - однако никаких уговоров не потребовалось, едва Лаврентий хорошенько рассмотрел Прохора.
– Ха!
– От восторга купчина аж хлопнул себя по лодыжкам.
– Не ты ль, паря, - Пронька Сажень, боец кулачный?
Прохор приосанился, кивнул степенно - да, мол, бывало и дрались, и стенка на стенку, и так. Все за Большой посад обычно.
– А я-то завсегда на тебя ставил!
– признался купец да ка-ак шваркнул шапкой оземь.
– Ай, ин-ладно, довезу за бесплатно! Только ты уж, Проша, потом подтверди, что тебя именно я привез, Лаврентий, Селиверста Патрикеева сын!
Так вот и поплыли…
И вот наконец добрались!
Иван бросился в кормовую каморку:
– Эй, Прохор, Митька, сони вы несусветные! Вставайте, приехали!
Парни выбрались на палубу, зевнули, глянули:
– Ух, ты! И впрямь, кажись, скоро дома будем.
На Большом посаде, не в центре, в сторонушке, за яблоневым палисадом, бранила служанку Василиса-краса-дева. Не просто так бранила - за дело! Видано ли где такое - щи с мясным наваром сгноить? Нет бы в подпол убрать, на ледник, ан нет - в сенях крынку оставила. А погода-то возьми да солнышком разыграйся! Жарко стало, прям словно летом, вот и скисли щи! Мясные!
– Ой, не брани меня, не ругай, хозяюшка!
– Служанка, молоденькая девка Глашка, бросилась Василиске в ноги.
– То не я виновата, то Панфилко, кот.
– Ах, кот?
– Он, он, аспид!
– Девчонка закивала и перекрестилась на видневшуюся из-за забора деревянную колокольню.
– Вот те, хозяюшка, крест!
– Угу… - Василиска, сама того не желая, засмеялась.
– Значит, это кот щи в сенях оставил?
– Да не кот же! Он меня отвлек, проклятый, - расстроенно махнула рукою служанка.
– Только дверь открыла, смотрю - котище шасть за залавок, к сметане. Ах ты ж, думаю, шкода! Давай выгонять - брысь говорю, брысь… А он не уходит, рассердился, шипит…
– Такого кота разве прогонишь?
– Вот и я говорю…
Сколько б они там еще препирались - бог весть. В конце концов пожалела бы нерадивую служанку Василиска, добрая душа, на том бы и дело кончилось, так ведь и кончилось, только чуть позже, а вот сейчас…
Кто-то стукнул кулаком в ворота:
– Эй, хозяюшка!
Обе - Василиска и служанка Глафира - вздрогнули, выскочили на крыльцо:
– Кто там?
– То я, Никодим, возчик.
– А, здравствуй, дядько Никодим. Зайди, кваску выпей.
– Да некогда. Я чего сказать-то хочу - к пристаням баркасы со стороны свейской вернулись, и с имя Прошка Сажень, кулачник и друговья его.
– Что?!
– Василиска опустилась на ступеньку крыльца.
– Ой, господи… Да неужто…
А Глафира уж тут как тут:
– Чай суженый твой возвернулся, хозяюшка? А ты и не прибрана - срам!
– Ой, и впрямь.
Василиска оглядела себя: душегрея, льняная рубашка, юбка простого сукна…
– Хозяюшка, надо бы новую рубаху надеть, шелковую! Идем, помогу…
– Гостей лучше встреть! Да плат на себя накинь покрасивше… А я… Я сейчас…
Живо вбежала в горницу, да к сундуку. Распахнула крышку… Эх, и то не то, и это не так. Ладно… Скинула с себя всю одежку, разложила на лавке наряды - рубаху желтую шелковую, сарафан узорчатый алой тафты, пояс с золоченой канителью… Застыла в задумчивости…
И вдруг почувствовала, как кто-то обхватил ее за талию, стиснул, целуя в шею… Обмякла дева - знала уже кто… Лишь прошептала:
– Иване…
А Прохора с Митькой ушлая служанка угощала на крыльце медом…