Чтение онлайн

Ратники вернулись на земляной вал, по которому теперь проходила основная линия обороны, и, несмотря на смертельную усталость и раны, принялись под руководством своих военачальников, чинить разрушения, углублять ров, устанавливать дополнительные пищали и пушки. Но они могли не опасаться повторного штурма.

Королевское войско потеряло при штурме свои лучшие ударные части и было полностью деморализовано неожиданным поражением, первым в карьере короля Стефана Батория, прозванного в Европе «Непобедимым». Тишина и уныние воцарятся в последующие дни в осадном лагере. Ксендз Пиотровский запишет в своем дневнике о потерях королевского войска: «…избитых дубинами – очень много… Бутлер, поручик из отряда курляндского герцога, ужасно избит… Собоцкому порядком досталось во время приступа: избили его дубьем и каменьями, как собаку». И будет ученый иезуит в своих записях ругать, на чем свет стоит, русских варваров, не умеющих биться по-рыцарски, копьем и мечом, а пускающих в ход мужицкие дубины.

Русские потери были велики. Причем, если в королевском войске основную массу потерь составляли раненные, «избитые дубьем, как собаки», то среди русских ратников, в особенности – ополченцев, было много убитых. Но, в буквальном смысле закрыв обветшалые городские стены своими телами, они отбили вражеский штурм.

Убитых и раненых, и своих и чужих, псковитяне принялись подбирать на поле боя еще с вечера. Все до единого дружинники Лесного стана во главе с Разиком и присоединившиеся к ним Степа и Ванятка со стрелецкими разведчиками разбирали завал, образовавшийся после взрыва башни. Они двигались от внешнего края завала, надеясь, что Желтку и Михасю все же удалось пробиться с боем прочь от подножья взрываемой башни. Вскоре к ним присоединились и дружинники князя Шуйского, отправленные лично князем на поиски двух героев, чьи действия во многом обеспечили победу псковской рати.

Через час тщательных поисков разведчики обнаружили Желтка. Переломанная пополам деревянная балка упала над ним шатром, прикрыв от основной массы камней. Желток дышал слабо, часть ребер у него были сломаны, голова разбита, но он был жив! Свои снаряды не убивают. Эта поговорка, или заклятие, очень часто будет подтверждаться в двадцатом веке, когда во время самой страшной из войн советские воины будут в критических ситуациях вызывать огонь своей артиллерии на себя. И в двадцать первом веке, на Кавказе, залп сверхтяжелых реактивных минометов, которым нет аналогов в мире, вызванный на себя десантной разведротой, уничтожит окруживших их боевиков, но не тронет российских разведчиков.

Бережно на руках унесли Желтка в княжеский дворец. Тщательнейшим образом обыскали все вокруг на десятки саженей, но Михася не обнаружили. Ни клочка одежды, ни ремешка или пряжки от амуниции. Только один расплющенный пистоль, изготовленный оружейниками Лесного Стана, подобрали дружинники совсем рядом с тем местом, где обнаружили Желтка.

– Ну что ж, – твердо произнес Разик уже глубокой ночью, когда при свете факелов каждый камень вокруг был перевернут и тщательно осмотрен. – Раз его здесь нет, значит – жив и обязательно отыщется! Ему не впервой.

Этой фразой он хотел убедить и себя, и остальных, и самого Господа Бога, что не может быть в этом мире столь вопиющей несправедливости, в результате которой должен погибнуть, сгинуть бесследно такой человек, как Михась.

Михась выплывал из забытья медленно и тяжело, словно из черного омута. Но там, на поверхности его встречал, все разгораясь, не солнечный свет, а острая пронизывающая боль. Михась застонал, попробовал пошевелиться. Боль ударила по правому плечу, руке, шее словно хлыстом. Михась судорожно изогнулся всем телом, пытаясь избавиться от этого хлещущего по нему хлыста. Он широко раскрыл глаза и увидел собой над ним земляной свод. Левой ладонью он ощутил под собой плохо струганные доски.

«Я в могиле? – отрешенно подумал Михась. – Почему ж мне так больно?» И тут он разглядел в этом давящем своде маленькое оконце, из которого лился тусклый сумеречный свет.

«Значит, я в какой-то землянке. Но почему не в больнице? Я же ранен. В псковских монастырях хорошие больницы, там умелые лекари, они спасут меня от этой боли, вылечат, как тогда, много лет назад, вылечил в своем ските отец Серафим».

Дружинник со стоном повернулся со спины на левый бок, попытался свернуться калачиком, как в детстве, чтобы хоть немного утихомирить боль.

«А может, я как раз в ските, у отца Серафима? – с внезапно и ярко вспыхнувшей надеждой на скорое избавление от страданий подумал он. – Там тоже был низкий потолок, лежанка из досок. А еще в скит приходила девушка, Анюта. Она тоже за мной ухаживала».

В его затуманенном сознании замелькали давно забытые смутные образы, сулящие скорое чудесное исцеление. Он нисколько не удивился, когда распахнулась не замеченная им ранее дверь напротив оконца и в землянку вошла Анюта. Она села на скамью напротив его лежанки, принялась долго, не отрываясь, молча смотреть на дружинника.

– Здравствуй, Михась, – наконец произнесла она.

– Здравствуй, Анюта.

– Ты узнал меня?!

– Конечно! Я же ждал тебя.

– Ждал?!

– Да. Ты же пришла, чтобы напоить меня целебным отваром. Или отвар приготовит отец Серафим?

Анюта вздрогнула, как от озноба.

– Я принесла отвар. Пей, – после долгого молчания с трудом выговорила девушка.

Она приподняла голову дружинника, поднесла к его губам серебряный кубок. Михась сделал несколько судорожных глотков.

– Раньше это была глиняная кружка, – пробормотал он, пытаясь уплывающим взором разглядеть кубок.

– Раньше и я была деревенской девчонкой, – с тоской молвила Анюта. – А ты любил английскую принцессу. Вот теперь и я стала… принцессой. Полюбишь меня?

Михась перевел взгляд на девушку. Раньше он видел только ее лицо, а теперь смог рассмотреть, что она одета в роскошное платье. Платье было очень похоже на то, которое Олежа перед самым походом привез в Лесной Стан из Лондона для Джоаны. Это был подарок от леди Алисы. Высокая прическа Анюты упиралась в земляной свод, и в ее гладко уложенных волосах, многократно усиливая тусклый свет, льющийся из оконца, сверкала бриллиантовая графская диадема.

Михась хотел что-то ответить ей, или спросить, но силы оставили дружинника. Он уронил голову и погрузился в забытье.

Когда к Михасю вновь ненадолго вернулось зыбкое сознание, то ему привиделась уже не Анюта, а кто-то, другой, очень знакомый, даже, наверное, родной. «Кто же это? Ведь я ее хорошо знаю. Просто сильно болит голова, и я не могу вспомнить», – пытаясь ухватить обрывки путавшихся мыслей, напряженно подумал дружинник. Но тут же память услужливо нарисовала ему образ Анюты, и Михась успокоился, опять провалившись в желанное забытье.