Чтение онлайн

Эти, другие, чуждые традиции будут легкими на подъем. Подобно малой части иудейского мира, сумевшей противопоставить себя своей великой нации, они должны предаться страсти ожидания, чтобы все остальные — и эллины, и иудеи — назвали их духовными безумцами. Римляне, изверившиеся властители мира, станут взирать на них с презрением. И все-таки настанет день, когда они посмотрят на новых простецов с затаенным страхом и попытаются их уничтожить. Однако те, кто придет за ними, назовут их спасителями Рима. То есть, Матвей Платонович поправил себя, Москвы…

Сердце билось сильно. Матвей Платонович потер руки. Нет сомнения в том, что, если его догадка верна, рано или поздно эти новые люди объявятся и принесут благую весть. С каким-то тайным самодовольством, в котором стыдился себе признаться, Матвей Платонович покосился на немца, раскрытого на первой странице. Тот слушал невнимательно, но выражение его лица было красноречивым.

Тетерятников понял: немец посмеивается над ним, принимая за простеца. Логическая конструкция, предложенная Матвеем Платоновичем, основывалась на истории раннего христианства, иными словами, предполагала явление в мир Христа.

Второе Пришествие. Тетерятников задумался. “Конечно, точные даты — вздор”. Кто в здравом уме возьмется предсказывать эти сроки? Разве что — они, бескультурные и беспочвенные безумцы. В конце концов, это у них в обычае: тогда, в самом начале, их предшественники ожидали Второго Пришествия со дня на день. Потом, не дождавшись, отодвинули на 1000 лет. Доживи они до нынешних времен, наверняка обратили бы единицу в двойку, тем более, что осталось каких-то четверть столетия. “Что ж, — он подумал, — не будет большой беды, если новые простецы вобьют себе в головы именно этот рубеж”.

Немец явственно хихикнул. В этой стране, где не помнят о Рождестве, нелепо рассуждать о Втором Пришествии, оппоненту Тетерятникова это представлялось очевидным. “Да, — Матвей Платонович согласился, — что правда — то правда. У этих, — он вспомнил сонмы своих слушательниц, — нет исторической памяти. Они знают и помнят лишь то, что произошло лично с ними. Для таких, как они, Второе Пришествие есть новое Рождество”. Немец удовлетворенно хмыкнул. Здесь они снова сходились — на поле знания.

“Но, — Тетерятников помял бородавку, — традиция остается традицией. Этого не отменишь: нужны соответствующие атрибуты. Значит, — глаза сверкнули победно, — прежде чем народятся новые люди, сюда должны явиться волхвы”.

Немец насторожился: видимо, он представил себе ветхозаветных персонажей, обряженных в штаны, круглые войлочные шапки и хитоны, расшитые звездами. Вот они бредут по Невскому, поглядывая в небо, в котором стоит Звезда. Матвей Платонович развеселился: ни дать ни взять — новогоднее представление — форменные Деды Морозы, похожие на восточных мудрецов.

“Ну, — он успокоил немца, — это — позднейшие интерпретации. В Евангелиях нет прямых указаний на то, кто они и откуда — из каких, собственно, земель. Некоторые, к примеру Климент Александрийский, выводят их из персидско-месопотамского ареала, другие — с Аравийского полуострова, в частности Ориген”. Во всяком случае, отсылка к Востоку — не главное. Главное — явление чудесной Звезды, чтобы они могли отправиться к царю Ироду: выспросить верную дорогу. По ней они должны устремиться так, как стремились… Он не мог подобрать сравнения… Вспомнил: как стремились в Ленинград из эвакуации — после войны. Немец отвел глаза: упоминание о последней войне выглядело неделикатностью. Ничего. Тетерятников поджал губы. Пусть слышит.

Их путь — поиск истины, и на этом пути они должны быть упорны и простодушны, кем бы они ни были, эти путники, несущие ладан, золото и миро, которым умащивают мертвецов.

Въедливый немец поморщился. Тетерятников понял его: прямые этнические отсылки — варварство. Дольше всех они сохранялись в византийской традиции. Запад, уже с Новейшего времени, предложил иную интерпретацию. Волхвы — три человеческие расы: белая, черная и желтая. “Нет, — Матвей Платонович решил возразить, — во всяком случае, монголоиды ни при чем. Скорее, речь может идти о трех древнейших цивилизациях: Вавилон, Египет и Иудея”.

Дотошный немец медлил. Видимо, ждал уточнения, а кроме того, не верил устным словам. Чтобы стать истиной, слова должны лечь на бумагу — обрести плоть и кровь.

Что ж, в этом отношении немец совершенно прав. Все, что чуждается плоти и крови, не имеет будущего. Матвей Платонович выбрался из кухни. Где-то там, в глубине стеллажей, пряталась тонкая тетрадка. Он встал на цыпочки и, дотянувшись, возвратился к кухонному столу.

Немец следил ревнивым взглядом. Тетерятников понимал причину ревности. Все возражения — видимость. Вступая в полемику по частным вопросам, хитрый немец отлично знал, на чьей стороне правда. В коловращении одновременных эпох он и сам ставил на Россию — приводил в пример бездуховному Западу, чья история, исчерпавшая себя до конца, клонится к закату. Собственно, не он один. Многие из европейцев в этом смысле заглядывались на Россию — почитали юной восточной цивилизацией, несущей дряхлеющей Европе новую, невиданную весть. “Как же там?.. Бог Запада уже пришел на землю и — умер; русский бог — еще впереди. Вот-вот”. — Матвей Платонович погрозил пальцем и взялся за перо.

Он писал так, как привык рассказывать: обширными цитатами из энциклопедий и книг.

Когда же Иисус родился в Вифлееме Иудейском во дни царя Ирода, пришли в Иерусалим волхвы с востока, и говорят: где родившийся Царь Иудейский? Ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему…

Матвей Платонович начал с главного, но слова, вылившиеся на бумагу, ничем не облегчали задачу. Тезка, ведавший истину, вел речь о своем времени, отстоявшем от нынешнего на две тысячи лет. Новая жизнь не укладывалась в рамки евангельских слов. Прорастая в одновременную эпоху, эти слова оставляли за собой все прежние смыслы, но рождали и новые вопросы, на которые у Тетерятникова не было ответов. Эти вопросы ставило едва ли не каждое слово.

Во-первых, Вифлеем. Если признать Ленинград Иерусалимом, значит, новый Вифлеем должен быть где-то поблизости, во всяком случае, в пределах Иудеи. По этой же логике новый Ирод должен находиться в тех же пределах. Кроме того, явившись на место, осененное Звездой, волхвы обнаруживают Мать с Младенцем, что совершенно нелепо для случая Второго Пришествия. Но главное, чего Тетерятников не мог постигнуть, заключалось в следующем: кто они, эти новые волхвы?

Поразмыслив, Матвей Платонович решил держаться теории древнейших цивилизаций, выводившей волхвов из трех согласованных с немцем стран. Однако выход, предложенный такой упорядоченностью, снова грозил стать мнимым. Учитывая грандиозность их будущей роли, волхвы не могли быть рядовыми гражданами поименованных государств. В их жилах должна течь царская кровь, что, в свою очередь, возводило новое препятствие: отпрыски царственных родов были вполне реальными людьми, явившимися и ушедшими в небытие в свои сроки. Чтобы стать новыми волхвами, этим людям требовалось воскреснуть, что, кроме прочего, противоречило логике язычества.

Хитрый немец молчал как рыба. Тетерятников покачал головой: похоже, его собеседнику не хватало научной солидарности. Может быть, он не очень хорошо воспитан?

Пристыженный немец зашелестел страницами. Тетерятников заглянул. Немец вел речь о богах древнейших пантеонов. Их бессмертная жизнь описывалась соответствующими мифами. “Ага”. Матвей Платонович оценил подсказку. Конечно, новые волхвы могут быть живыми людьми, но — и здесь заключалась главная хитрость, — чтобы стать выходцами из древнейших цивилизаций, в своей обыденной жизни они должны будут действовать в рамках мифологических канонов.