Опилки мозга
Шрифт:
****************************************************************************
ФРАКТАЛЬНОЕ ПРОСТРАНСТВО ИЛИ КУЙ, ПОКА ГОРЯЧО
Вот есть одна замечательная особенность нашего неостановимого мироздания: придет в голову мысль прибыльная в отношении творчества, а ты ее не застолбишь карандашом или клавой тут же не застукаешь - все!!! Через час или несколько ничего от нее не останется, кроме недоумения и подымания плеч: - А что ты в ней нашел?! Она ж храпит, она же грязная? И нос подбит, и ноги разные?
Почему так? Да потому что все мы вращаемся вокруг чего-то, Земля - вокруг Солнца, Солнце летит к созвездию Геркулеса, а Млечный Путь, наша галактика - черт знает куда. То есть каждую минуту фрактальное, видимо, пространство меняет нас. Меняет, покрапав своим особенным местным дождичком, местечковым образом мысли, миллиарднолетними наработками или просто собой, любимым.
И есть в этом трагедия - мы никогда никуда не вернемся. Никогда...
****************************************************************************
Хромоногие Гении:
Доктор Хаус
Тамерлан
Талейран
Байрон
Сильвер
Гарринча
Ярослав Мудрый
Гефест
Ле Норман
Тацит
Умывальник
****************************************************************************
Выйдя из процедурного кабинета с клочком ваты в руке, я спросил мужика, ждавшего очереди:
– Хочешь спирту нюхнуть? Мне нельзя, я зашился.
На спортивной площадке таджики играли в футбол. Когда забили гол, я спросил:
– А у вас повтора нет?
– Нет!
– рассмеялись они.
Мальчик лет 7 ходит по огромной луже. Он в восторге смотрит на свои сапоги, на волны, ими поднимаемые, на водные просторы вокруг. Он чувствует себя Магелланом. Рядом на тротуаре - мать с сестренкой, они в туфельках, они чувствуют, что они не магелланы, они - зрители.
– Ходить по лужам - это лучше мороженого!
– говорю мальчику, проходя мимо.
– Нет, - отвечает он, переведя взгляд на мать.
– Лучше ходить по луже с мороженым!
***************************************************************************
Вот сейчас я лег спать и стал думать...
Я стал думать, что было бы, если бы я вернулся в прошлое и стал исправлять свои ошибки... Стал бы вырывать из прошлого корявые корни детского, стал бы вытирать прокисшими тряпками подлости, совершенные вместе с подлыми, давал бы больше денег на водку и женщин, жалел бы ошибавшихся с начала, пошел бы с серыми и омыл их ноги... Что было бы, если бы я не крал надежд посягавших на мою душу, не отрубал крыльев личным воронам? Что стало бы, если бы я пошел путем кротости, не своим путем?
Я стал бы зависимым от людей и женщин, я бы примирился с подлостью и воронами, я бы закапывал надежды в теплую землю, я стал бы кроток и стал бы мыть вам ноги, а это счастье...
***************************************************************************
ОЧНАЯ АСПИРАНТУРА - ЭТО КРУТО
Может, и было что круче в СССР, но для меня, геолога - вряд ли. Очная аспирантура - это спринтерская дистанция, если ты спортсмен, или колесо, если ты обыденная белка. Я по жизни спортсмен, и потому защитил диссертацию в три года. Это был единственный случай в институте, в котором я защищался, да в других, геологических, такого никто не помнил, потому что геология – это не в библиотеках в носу чистеньким пальцем ковыряться, хотя и мне пришлось для проформы. Теперь все свидетели этого происшествия умерли, и потому будет только правда.
Итак, в одном году первая семья моя распалась, и надо было что-то делать. Работал я тогда в Карелии, на Кительской оловянной шахте, туда мы подались с женой в надежде, что образуется, что склеятся горшки. Не образовалось,не склеились, она уехала с сыном в Душанбе. На следующий день я позвонил матери в Москву, сказал, что хочу поступить в очную аспирантуру. Отчим, кандидат геолого-минералогических наук, работал тогда в институте Литосферы на Замоскворечье, все рудные институты располагались рядом. Ну, пошел он в ИГЕМ практически напротив, сказал Бугельскому, начальнику аспирантуры, совершенно чудесному человеку, что надо. Тот, получив в виде презента огромного карельского сига, ответил, что аспирант на этот год уже принят, но в принципе можно принять еще одного за счет следующего года. Так и приняли, сдал экзамены, стал аспирантом.
Послушайте, это вовсе не сказка о советском рае. До того я 7 лет проработал на производстве (производство - это практическая работа на пленэре, в шахтах, на съемке и поисках, производство - это то, что науку презирает). Я много знал, даже думал, что знаю все. И ко всему относился, как к обыденной скале: заберусь? не заберусь?
Конечно, в отделе меня приняли согласно прописке, то есть, как провинциала, но я их уделал. С помощью йоги, Евтушенко, Андрея Платонова и других сокровенных знаний. С йогой было просто – как-то я обнаружил, что кабинет, в котором имел рабочий стол, в обед запирается изнутри, и там что-то делают. Спросил, ответили высокомерно:
– Мы йогой занимаемся.
– А это умеете? – встал я в лотос на голове, ничего, конечно, не подстелив, ведь провинциал.
В ответ было: - Ууу!
С Евтушенко тоже было просто. Они его ненавидели за «Братскую ГЭС» и прочие просоветские штуки, а я зачитал «Сережку ольховую». И доказал, что именно он ее написал, а не этот лысый из Питера, певший их любимое:
– То не море-океан, это стоны россиян.
Платоновым я их доконал, ведь люблю и знаю всего, а они говорили, что сгинул от Сталина, еще перед войной. За все это и прозвали за глаза "Мухомором" - хорошо! Я их три года травил, потому что "москвич" - это не ученая степень, не ум, но ОМЖ, то есть определенное место жительства.
...Платонова я люблю, он бог для меня. Великий писатель! Как писал!! И кончил дворником Литинститута, потому что русский был, не еврей. Вот еврейского мальчика приводили к Маршаку читать стихи или что-то еще с табуретки, и мальчик назавтра становился русским классиком.
До аспирантуры, или первые 30 лет жизни, я плохо представлял, что такое антисемитизм. А в ней узнал, ведь в институте евреев было 150 из 3-х сот научных сотрудников. И все друг за дружку держались, а остальная сволота – каждый за себя. Вот поступила аспирантка-еврейка, так все 150 к ней пришли с визитными карточками и обещаниями первой помощи. А я месяц сидел, пока в истерику не ударился: