Чтение онлайн

Но сейчас, сидя на краю самолета, свесив ноги в пустоту и готовясь к свободному падению, я ловлю себя на мысли — мне не терпится шагнуть вниз.

Тук-тук.

Софа приоткрывает дверь:

— Твоя двенадцатичасовая запись пришла. Я сбегаю в кафе за кофе — тебе что-нибудь принести?

— Нет, спасибо.

Кто может думать о еде, стоя на краю пропасти?

Она заходит в кабинет, прикрывает дверь и шепчет, игриво приподнимая брови:

— Твой новый пациент чертовски сексуален. Не мой типаж, но в нём есть что-то…

О да, в нем определенно есть «что-то».

Прочищаю горло.

— Пригласи его, пожалуйста, когда выйдешь.

— Конечно.

Через мгновение в дверях появляется Глеб. Его улыбка обезоруживает:

— Говорят, ты готова принять меня?

Моё сердце бешено колотится с той самой первой встречи. Но сейчас оно будто вырывается из грудной клетки. Мне страшно.

Нужно отменить сеанс. Сослаться на болезнь.

Возможно, даже объяснений не потребуется — меня действительно тошнит от напряжения.

Но я беру себя в руки. Потому что Глебу нужна моя помощь.

А часть меня… нуждается в нём. В исцелении его ран.

Собираю всю свою профессиональную выдержку в безупречную улыбку и жестом приглашаю его в кабинет:

— Да, я готова. Прошу, присаживайтесь, Глеб.

В ответ он ухмыляется — криво, нагловато. И это пробуждает во мне что-то…

Что-то глубоко женственное, дремавшее долгие годы.

Что-то совершенно непрофессиональное.

— Я думаю, мы уже можем перейти на «ты», — он наклоняет голову, и в его взгляде мелькает что-то неуловимое — то ли насмешка, то ли искреннее недоумение.

Он флиртует? Или мне это кажется?

Вопрос повисает в воздухе, но у меня нет времени его обдумывать. Я киваю, стараясь сохранить профессиональное выражение лица.

— Конечно, Глеб. Дай мне просто взять блокнот.

На этот раз я осознанно беру новый блокнот, а не тот злополучный дневник сталкера, который по ошибке схватила на прошлой сессии. Устраиваюсь в кресле напротив, поправляю складки юбки — сегодня я выбрала облегающий серый карандаш и блузку с небольшим декольте.

Его взгляд скользит вниз. Я замечаю, как кадык резко дёргается, когда он сглатывает. Затем наши глаза встречаются — на этот раз его взгляд прямой, открытый, даже вызывающий.

— Итак… ты скучала по мне?

Он явно флиртует. Если бы он только знал…

— Как прошла твоя неделя? — перевожу разговор.

Глеб делает глубокий вдох, его грудная клетка заметно расширяется под тёмно-синей рубашкой.

— Неплохо. Проверял студенческие работы — это не давало скучать. Кстати, ты не в курсе, когда слово « так » превратилось в « такс » с этой дурацкой «с» на конце? Каждый второй студент начинает фразу с « И такс… .» — он нарочито растягивает последний звук.

Я не могу сдержать улыбку — искреннюю, не притворную. Это помогает немного расслабиться. Плохая грамматика и меня раздражает.

— Думаю, примерно тогда же, когда предложения стали начинать с буквально . Буквально понятия не имею, когда это произошло.

Его смех заполняет кабинет — глубокий, непринуждённый, с лёгкой хрипотцой. И, возможно, немного сексуальный.

— А мой личный топ раздражителей возглавляет убить . Когда студент получает пятёрку и отвечает: Убийственно, у меня руки чешутся исправить оценку на двойку.

Я расслабляюсь ещё больше. С ним так легко — кажется, я могла бы часами слушать его едкие замечания, наблюдать, как морщинки у глаз складываются в лучики, когда он улыбается…

Но мы не друзья за чашкой кофе. Он платит мне за терапию.

Собравшись, я возвращаюсь к протоколу:

— Как спалось на этой неделе?

Его улыбка гаснет. Пальцы сцепляются в замок, костяшки белеют от напряжения.

— Не очень хорошо.

Киваю, стараясь сохранить профессиональное выражение лица.

— На прошлой сессии ты упомянул о чувстве вины, связанным с твоей утратой. Давай обсудим это подробнее. Вина вызвана тем, что ты должен был быть с женой и дочерью в тот день?

Лицо Глеба резко меняется. Он опускает взгляд, долго разглядывает свои сцепленные пальцы, прежде чем заговорить снова:

— У нас с женой были… проблемы в браке.

О. Это неожиданно.

— Понимаю, — осторожно отвечаю, хотя понимаю лишь поверхностно.

— Мы постоянно ссорились, — его голос становится жестче. — В том числе и в тот вечер. Поэтому я не пошел с ней и дочерью. Поэтому они гуляли так поздно. Последнее, что я сказал ей перед тем, как она хлопнула дверью: «Иди к чёрту!»

Моё сердце сжимается. Сколько раз он прокручивал в голове этот момент? Раскаяние — словно якорь, который опускается на дно души и не даёт отплыть в спокойные воды.

Я слишком хорошо знаю это чувство.

Перед тем как Андрей ушёл в последний раз, мы тоже наговорили друг другу жестоких слов. Я ненавижу его за то, что он сделал, но каждый день думаю: Если бы я тогда, обнаружив пропажу первого рецептурного бланка, не зарыла голову в песок, а настояла на лечении…

Как я могу помочь ему избавиться от вины, если сама не в состоянии справиться со своей?

Поэтому я даю ему ответ из учебника, возвращаясь к протоколу:

— Это, очевидно, очень тяжелое воспоминание. Но нельзя сводить все ваши отношения к последним минутам. Могу я спросить, что привело к кризису в вашем браке?

Глеб поднимает на меня взгляд.

— Я узнал, что жена изменяет мне с коллегой. Подозревал давно, но она не признавалась, — он делает паузу. — Поэтому я проследил за ней. И застал их.