Ноша
Шрифт:
Мне так разбередило душу, что я едва справлялся со своими эмоциями.
Мы бурно хлопали, вызвали Андреаса на бис. Он поклонился.
– Сегодня в метро, когда мы с Ириной сюда ехали, мне пришла мысль. Я поделюсь с вами. Вы заметили, многие писали музыку для клавира, но клавир был лишь вспомогательный инструмент, а Шопен придал фортепиано главную роль – Шопен писал музыку только для клавира, исключительно для клавира.
Андрее сыграл прелюдию.
Ему преподнесли цветы.
Галина и Петер поблагодарили его.
Мы – тоже.
Изумительная традиция. Как в добрые старые времена собираются люди на домашний концерт. Слушают, сопереживают, делятся впечатлениями, о прекрасном говорят.
Не на голодный желудок, разумеется, Галина на кухне устроила шведский стол. Каждый принёс что-то своё – салат необычный, пирог, холодец, жена Андреаса Ирина, она из Тбилиси, приготовила потрясающе вкусные хачапури и лобио, пальчики оближешь.
Пока я облизывал пальцы, Алексей спросил Вероник, нашу француженку, кто у них там победит, правые или левые? Но Галина, хозяйка, всеми нами горячо любимая сибирячка, призвала всех к порядку.
– Алексей! – строго напомнила. – О политике ни слова!
Что нам, в самом деле, больше не о чем говорить? Есть о чём! В нашей компании – за редким исключением – русские жёны и мы, их мужья из Берлина. Мы встречаемся на концертах, чтениях, вернисажах, на днях рождения, по праздникам или просто так, потому что давно не виделись. Мы разговариваем, много смеёмся, поём, пляшем, в общем, радуемся жизни и друг другу.
– Мы, – говорит Петер, муж Галины, – обрусели, а наши жёны… ха-ха-ха!., не онемечились.
– Нет, – соглашаюсь я, – и это, может, хорошо, ха-ха-ха!
Мы с ним крепко сдружились и можем часами «чесать языки», что и делаем время от времени, засев в «нашем» кафе. К счастью, мы живём по-соседству.
– Засядут и ля-ля-ля, – смеётся Галина. – Хотелось бы знать, что они обсуждают?
Мы с Петером, конечно, сообщаем жёнам в общих чертах, о чём «балаболили», но только в общих, разве перескажешь суть мужского разговора, ха-ха-ха?
– Мы бы и чаще встречались, – заверяет Петер, – но здоровье не позволяет пить столько пива, сколько в нас раньше вмещалось.
Сначала мы, само собой, досконально обсуждаем свои дела, а их!., не счесть. Потом строим планы на будущее. С нашими русскими жёнами планировать будущее – гиблое дело:
– Авось пронесет, считает Галина…
– Вот-вот, и Людмила всё про этот «авось»… Живёт сегодняшним днём, «ведь неизвестно, что будет завтра».
– Но это, действительно, так… никто не знает, что будет завтра. Я пытаюсь планировать, но…
– И я, но…
Мы тяжко вздыхаем. «Умом Россию не понять»…
Но мы хотим понять!
Помогите!
«Умом Россию не понять,Аршином общим не измерить:У ней особенная стать –В Россию можно только верить»,написал Фёдор Тютчев 28 ноября 1866 года.
Мы верим!!!
Людмила
С утра сынок позвонил:
– Мам, возьмёшь Митю на воскресенье?
А я глаза продрать не могу.
– Возьму, приводи.
– Уже привёл.
Я – к двери.
– Люся, Люся! – Митька прижался ко мне, будто сто лет не виделись.
И – к деду:
– Аксель, Аксель, вставай, я пришёл!
Он бодро вскочил, вспомнил, что сегодня второй адвент, прошлёпал на кухню, зажёг две свечки на еловом венке, и сели мы завтракать. Планы на сегодня ковать: поедем в Шарлоттенград [7] , говорят (Аксель говорит), там самая лучшая рождественская ярмарка.
– Кто за? – Митька поднял руку.
7
Так называют район Берлина Шарлоттенбург, там живут русские.
Мне не хотелось ехать. Но два против одного. Пришлось подчиниться.
Ярмарка оказалась скучной. Всё те же стройные ряды длинных палаток перед дворцом Шарлоттенбург, дворец – в лесах, народу – тьма. Мы выпили глинтвейна, Митька покатался на каруселях, попросил засахаренный миндаль, погрыз, отдал кулёчек нам. И всё.
Под дождём вернулись домой. Построили дом из картона, мы новый холодильник купили, от него огромная коробка-упаковка осталась, мы крышу сделали, окно, дверь, разрисовали стены, Митька забрался в него и заревел:
– Не хочу домой…
А я не хочу рано вставать, хочу выспаться.
– Митя, тебе завтра в садик, тебя там друзья ждут.
– Не хочу…
– А завтра вечером тебе нужно будет чистить свои башмачки.
Митя высунулся:
– Почему?
– Забыл, что послезавтра придёт Николаус?
– Нет, не забыл… Люся, а давай сделаем так. Я сегодня останусь у вас, а ты меня завтра в сад отведёшь. Я плакать не буду.
– Договорились. Дед тебя отведёт, ему всё равно потом на работу.
Дед согласился и предложил заглянуть к его сестре.
Мы живо собрались, в ближайшей кондитерской набрали пирожных и дальше потопали. До ателье Астрид, она художница, минут пятнадцать идти. Она снимала бывшую оранжерею в промышленном районе неподалёку от вокзала Зюдкройц в Шёнеберге.
Промышленный район – громко сказано. Там размещались небольшие фирмы, склады, мастерские ремесленников.
Оранжерея – высокая, гулкая, заставленная и завешанная произведениями из разного хлама, найденного Астрид на толчках и заботливо притащенного её молодыми и сильными почитателями. Вплоть до кузнечного молота. Если я не ошибаюсь. Я эту полутораметровую ржавую железяку и разглядеть-то не успела, когда Митька меня к колесу потащил. Огромное велосипедное колесо – из позапрошлого века. Неизгладимое впечатление произвело на Митьку. А на меня – крохотная бронзовая свинка, приклеенная к колесу. Если бы колесо вдруг покатилось, конец бы пришёл животинке.