Ноша
Шрифт:
– У меня совершенно чёткое мнение о ваших событиях!
– Да? И какое?
– Я против Путина!
Я сигаретку притушила, улыбнулась:
– А я против Меркель, и что?
Она растерялась.
– Н-н-ничего…
– И, кроме Путина и Меркель, – напомнила я, – есть ещё мы, русские и немцы, и наши страны – Россия, Германия.
Это, кажется, очень удивило Розвиту. Прямо-таки озадачило. Она заторопилась к гостям.
Пока мы пили кто чай, кто кофе, Отто, писатель, поведал мне доверительно:
– В эти трудные времена можно порадоваться только тому, что вы живёте в стране, не заставляющей вас говорить на государственном языке и не преследующей за использование родного.
Я напрягла извилины, чтобы извлечь смысл из его слов. У меня получилось примерно следующее: я живу в Германии, которая не заставляет меня говорить на государственном немецком языке и не преследует за использование русского, тогда как на Украине запрещают русский язык, и это, естественно, к добру не приведёт.
– И больше пока радоваться нечему, – подытожил он, – ибо будущее наше туманно, так что будем уповать на Бога, которого нет. Как заверял ваш классик, «это медицинский факт».
– И всё же надеяться на Него надо, – подключилась к нам немка-писательница, я её имя забыла. – Тем более сейчас, когда Россия Крым захватила.
Я про себя решила, что уж кого, кого, а её переводить не стану, пусть мне грозит голодная смерть, и со всей любезностью, на какую была способна в тот момент, сообщила:
– Моя подруга-крымчанка рассказывала, что люди крестили бюллетени голосования перед тем как их опустить. И – что ничего не проплачено. Войска называют «зелёными человечками» – любовно. Их мало. В Ялте их вообще не было – референдум возник спонтанно. Реально люди поднялись – так их достали хохлы со своей мовой, нищетой и фашистским майданом. В музыкальных школах запрещена русская классика, Чайковский и… В библиотеках нет русских авторов. Преподавание только по-украински, язык бедный, терминологии нет, научной тем более. Бабульки голосовали и говорили, что теперь можно умереть спокойно. Листовки сами печатали, кто как подключался… И всем миром сказали: ДА. Крым опять наш!
Что тут началось.
– Прекратите немедленно! Всё это – ложь! И – ваша российская пропаганда!
– Мы не на майдане, – напомнила я и потом всё это Акселю пересказала. Я тогда ему ещё всё рассказывала. И даже, как мне теперь кажется, обходительно спорила с ним.
Он взорвался:
– Как можно! Как можно!
– Да, представь себе! – я была растрогана, что он так за меня переживает. Навалились все на меня одну!
– Ты не понимаешь! Ты не понимаешь! Ты ЗАХВАТ защищаешь!
Я оторопела.
А он ткнул в меня пальцем:
– Ты, ты, ты!.. Ты и ТВОЙ Путин!
Я засмеялась. Ой, куда его нанесло.
Он замкнулся в себе. Сел смотреть новости.
Я, помню, своим глазам не поверила. Думала, может, это я русскую программу смотрю? Там по RTL показывали – по немецкому телевидению! – неонацистов в Киеве.
Про всё это дружно молчали, только про «оккупацию русскими украинских земель» талдычили.
Дальше – репортаж из Нидерландов, где встречалась теперь уже не «Восьмёрка», а «Семёрка». Один из журналистов задал Обаме вопрос:
– Вы «уменьшаете» Путина, чтобы себя «большим» почувствовать?
Обама скривился так… пол-лица к левому уху ушло.
– Путин – региональная власть, – сказал он.
Модератор новостей RTL обратился к нам, к телезрителям, с улыбкой:
– С той стороны земного шара, может, и региональная… но с нашей стороны Россия – большая, великая держава.
Я ахнула. Ни своим ушам, ни глазам не верила. Неужели это немецкие новости? Что приключилось?
В следующем сообщении нашлось объяснение происходящему – оказывается, в Карлсруэ был судебный процесс, и его выиграли журналисты RTL.
Ах, вот оно что! Радостная новость! Наконец-то! А то меня уже достала эта их хваленая свобода слова.
Аксель заглянул в интернет.
– Благодаря НАШЕЙ свободе слова такое и стало возможным. Речь идёт об Aufsichtsrat [2] , сколько в нём должно быть государственных и партийных представителей.
– Гораздо, гораздо меньше, чем раньше! Я же и ликую из-за этого!
– Из-за чего?
– Из-за того, что теперь у журналистов будет больше свободы!
2
Совет по надзору, контролю.
Он был со мной не согласен, про западную свободу слова говорил, винил меня в зашоренности. В том, что я под действием русской пропаганды…
– Может, – спросила я, – и ты находишься под воздействием вашей пропаганды?
– Я не могу с тобой согласиться. Не желаю, не хочу.
– Ты же знаешь, я смотрю и наши, и ваши новости. Пытаюсь разобраться.
Настроение у меня было приподнятое, я себе даже слово дала, что не буду больше цепляться к Акселю (сцепляться с мужем), вспомнила шутку моего друга, русского писателя-сатирика [3] про самосознание мужчин:
3
Борис Замятин.
«Мужское самосознание определяется жёнами. У тебя – жена-украинка, ты за Украину. У меня жена – русская, я за Россию».
Он хмыкнул.
Добрый знак. Я не стала упрекать его в том, что хоть у него и русская жена, он не за Россию… Продолжала:
– Понимаешь, граждане Украины осознают себя нацией, ратуют за национальное государство и готовы его защищать. А если русские ратуют и защищают свои национальные интересы, то это «пост-имперский синдром».
Он отмалчивался.