Чтение онлайн

— Уголек от мужа. Кланяется. Скоро домой пожалует. Грыженосец он… Да, осторожно. В корзинке сотня яиц. Принимайте гостинец.

Воровал Сопако капитально. Хапнет, обеспечит на время отсидки жену всем необходимым и бодро ожидает удобного случая покинуть места, не столь отдаленные.

Давно уже сын и дочь Льва Яковлевича обзавелись собственными детьми. Долго уговаривали они любвеобильного папашу покончить с «гранд-клептоманией» и под конец даже отреклись от отца. Но Сопако-старший оставался неумолим. «Вот доживу до пенсии, тогда посмотрим, — угрюмо говорил он. — Пусть отреклись от меня неблагодарные дети. Пусть. Но я-то их все равно продолжаю любить. Это я вам говорю!»

Тип профессионального, квалифицированного растратчика ныне окончательно вымирает. Но все же такие субъекты, вроде Сопако, еще существуют, причиняя ущерб народу и множество хлопот следственным органам, ибо запускают лапы в карман государства умело, тонко, не оставляя почти никаких следов.

При всем своем более чем интимном знакомстве с местами заключения технорук Сопако смертельно боялся «всего политического». А такое именно случилось у Сопако в Пятигорске. Приехав во время войны в этот курортный город «по личным делам», Лев Яковлевич замешкался и попал под оккупацию.

Тысячи, сотни тысяч патриотов боролись против оккупантов, саботировали их приказы, предпочитая страдания и даже смерть предательству и унижению. Но Лев Яковлевич принадлежал не к тысячам и сотням тысяч, а к единицам. Он внимательно и вдумчиво заглянул в черный глазок красивого «Вальтера» в руке обер-лейтенанта, проглотил слюну и… взялся за организацию публичного дома для гитлеровских офицеров.

Сопако вовсе не симпатизировал оккупантам и их взглядам. Он по-своему ценил Советскую власть, давшую его детям образование, специальность и прочие блага, привык жить на ее счет, пользоваться правами, предоставленными советским людям, и страшно огорчался, когда в обвинительных речах прокурора называли его «врагом, если не хуже».

Когда гитлеровское воинство, огрызаясь, покинуло Пятигорск, Лев Яковлевич не последовал примеру своего заместителя, бежавшего вместе с оккупантами. Он вышел на улицу, радостными криками встретил усталых, с красными от бессоницы глазами бойцов, быстренько связался по телеграфу с женой и вскоре (от греха подальше) обосновался в Бахкенте, поступив техноруком в небольшую артель. После окончания войны он возвратился в тихий подмосковный городок.

…Сопако сидел на своем огромном бауле, горестно вздыхая. Солнце уже покрывалось багрянцем и заваливалось за поросший леском холмик. Плакали чайки. Им, очевидно, было жаль Льва Яковлевича, ежившегося в легком коломенковом пиджачке. Старику было холодно и страшно. Где-то внизу неумолимо и вечно журчала река, ветер, ворвавшись в заросли кустарника, насвистывал реквием.

Бывшему техноруку «Идеала» захотелось есть. Раскрыв баул, он нашарил узел с неизведанными еще котлетами и стал жевать, не ощущая вкуса. Льву Яковлевичу все время почему-то казалось, что вот-вот раздвинется кустарник, появятся люди, обросшие свирепыми бородами, и начнут бить его, Льва Яковлевича. Бить долго, безмолвно, по почкам, с перерывами на перекур.

Большой рыжий муравей взбежал по штанине на его колено. Сопако встрепенулся, сбросил щелчком пришельца наземь. Однако муравей упрямо продолжал свои восхождения, добираясь до узла со снедью. Льву Яковлевичу надоела эта возня. Он поднял ногу, обутую в тяжелый «свитовский» башмак, прижал нахального муравья к земле и для верности несколько раз повертел каблуком.

Муравья не стало. Лев Яковлевич усмехнулся и неожиданно подумал: чем он сам не муравей? Сколько раз его сбрасывали, а он все лез и лез на сладкое. Настанет время, когда и он будет втоптан в землю тяжелыми рабочими башмаками.

Льва Яковлевича стали грызть муки совести. Зачем он раздавил муравья?

Вдруг захрустели ветки кустарника. Кто-то большой и сильный шел напролом, тяжело дыша. Сопако почувствовал, что ноги у него отнялись, горло сжала невидимая и могучая рука страха.

— А-а-а! — протянул знакомый баритон. — Пятигорский Бахус! Вы так замаскировались в этом кустарнике, как если бы мы договорились играть в прятки. Сутки разыскиваю! Подавайте-ка первым делом ваши котлеты.

— Мсье Коти! — радостно выдохнул Сопако. — Я было совсем голову потерял.

— Это вы еще успеете сделать.

— Боялся. Кровь на палубе обнаружили. Ширина здесь во какая. Как это вы доплыли?

Мсье Коти улыбнулся.

— Мой милый, глупый и старый малыш, — сказал он, присаживаясь на траву и потягиваясь, — вы всего лишь царь растратчиков и немного теоретик сексуальных проблем — не более. Что вы можете знать о людях? Что умеете делать: плавать, фотографировать, давать апперкоты, прыгать с парашютом, управлять автомашиной или вертолетом?.. Может быть, вы умеете убивать людей?

Сопако в ужасе вытаращил глаза.

— Ничего вы не умеете. Вы можете только воровать. Это плохо. Разожгите костер… Тоже не умеете? Придется это сделать самому.

Пьер Коти быстро развел огонь, достал из баула белье и свежий костюм.

— Перевяжите мне руку носовым платком, — потребовал он. — Я, кажется, немного перестарался… Что? Не умеете? Ничего, я научу… Саднит, черт! Впрочем, ранка пустяковая, поверхностная.

Обнаженный, в одних трусах, Пьер производил еще более внушительное впечатление. Он явно был создан для борьбы и приключений: мускулы перекатывались под белой блестящей кожей упругими шарами; тонкая талия, широкая грудь, упрямый подбородок, острый блеск глаз, четкие отработанные движения — все говорило о силе, воле, энергии и ловкости этого человека.

Коти заметил на себе завистливый и трусливый взгляд спутника.

— В здоровом теле — здоровый дух, — пояснил он. И, окинув мельком пышные формы Льва Яковлевича, прибавил: — Гнусная же у вас фигура… Это, должно быть, от сидячей жизни. Много сидите. Какой номер бюстгальтера носите? Ну-ну, не надувайте губок. Пошутить нельзя? Доложите теперь, начальник штаба, коротенько обстановочку.

Начальник штаба начал доклад, перемежаемый одобрительными возгласами жизнерадостного шефа.

— О самоубийстве французского туриста мсье Пьера Коти составлен акт. Это я вам говорю, — сообщил Сопако.

— Отлично! — перебил «погибший». — Но учтите: что бы вы мне ни докладывали впредь, я буду исходить из предположения, что говорите это вы, а не кто-либо другой. Трупа моего не нашли, надеюсь?

— Никак нет, — по-солдатски ответил начштаба, — предсмертное письмо, что вы передали Нарзановой, вручено следственным работникам. Книжку «Очерк истории философии» Ремке, которую вы привезли с собой, и Локка Нарзановых я прихватил. Это говорю…

— Именно. Это вы, а никто иной, мне говорите. Где Ницше?