Чтение онлайн

Интуиция автора совпадает здесь с размышлениями Фрейда, высказанными в работе "По ту сторону принципа наслаждения". Там речь идет о самом могущественном влечении, сохраняющемся даже тогда, когда истощаются ресурсы Эроса и инстинкт самосохранения растворяется в безразличии благодаря наступившей анестезии к бессмыслице происходящего. "Остается только стремление организма умереть на свой лад", - пишет Фрейд. Как раз это стремление надежнее всего хранит и от превратностей случайной смерти, пресекающей метаморфоз, и от тяжкого ига столь же случайной подмененной жизни, самого унизительного состояния человека. Нечто подобное имели в виду индусы, утверждая, что лучше неисполненная своя карма, чем исполненная чужая...

Братья Зотовы как будто не связаны обычными семейными узами, они враждуют и даже воюют друг с другом, не поддерживают и не защищают свой Дом, да и особое клеймо "зотовской породы" выделить отнюдь не просто. Однако есть нечто общее, связывающее прочнее семейных уз, - это стремление умереть на свой лад. Единственно возможный способ противостоять ситуации, которую точнее всего выразил поэт Арсений Тарковский:

...когда судьба по следу шла за нами,

как сумасшедший с бритвою в руке.

Идея судьбы возникает здесь с неизбежностью, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Измерение судьбы открывается лишь тому, кто категорически отказывается жить чужой жизнью. Роду Зотовых удается выдержать этот принцип, благодаря чему они обретают модус бытия античных героев и даже олимпийских богов. В самом чудовищном из столетий Зотовы отвоевывают себе собственное время; род угасает ровно через век, благополучно закончив метаморфоз и совершив все, что приберегает судьба для богов и героев, - от братоубийства до инцеста.

В какой мере биография Павла Крусанова является источником его причудливых текстов? Свыкаясь с человеком и принимая его бытие как должное, подобный вопрос решить нелегко. Но даже простейшее отстранение обнаруживает вещи, которые говорят сами за себя. Поступим в духе популярной телепередачи. Итак, верите ли вы, что:

1) Детство Павла Крусанова прошло в Египте, на фоне пирамид и связок сушеной саранчи, продаваемой на базарах?

2) Юность проведена в империи рок-музыки, подданные которой до сих пор вспоминают музыканта Крусанова, не подозревая иногда о его писательской деятельности?

3) Однажды, стоя в садике с друзьями и попивая пиво, Павел вскинул руку вверх и поймал за хвост пролетающего голубя, после чего отпустил птицу, подарив друзьям на память несколько перьев?

4) В галерее "Борей" на Литейном время от времени исполняется песня о Крусанове, являющаяся по совместительству гимном знаменитой галереи?

5) Пару лет тому назад Павел Крусанов имел репутацию "современного болгарского писателя", с которой впоследствии без сожалений расстался?

Верите вы или нет, но все перечисленное - чистая правда, которая может быть подтверждена документальными свидетельствами, а перечень "очевидного-невероятного" можно продолжать еще долго. Удивительнее всего, пожалуй, то, что способность удивлять в равной мере присуща и книгам, и жизни Павла Крусанова.

Александр Секацкий

Было так: текла светлая вода, под крутым берегом ломалась в излучину; над рекой - небо, прозрачное, пустое, без мысли. Кругом залег лес. На полночь - до самого Гандвика, до великих мхов, на полдень - до полынной степи, на запад - до моря Варяжского, на восток - никем не меряно. По прогалинам торчали замшелые истуканы - исконные боги лесной земли, обгорелые, забытые, несли опалу без покаяния. По тем прогалинам - самые грибные места.

Люди здесь жили кряжистые, в кости широкие. Расчищали себе поля от пней и дикого камня, сеяли рожь, овес, гречиху, лен. Светлую воду под берегом называли Ивницей. По речке звались и хозяева - Ивницкие. Те места в новгородской пятине - их исконная вотчина.

Над излучиной стояла деревенька, согласно срасталась с миром, словно не человек ее ставил, а выперла из земли лесная сила. Крыши в деревне соломенные, скобкой, сходили краями в лопухи - будто напыжилась земля, треснула, и выскочили из нее крепкие груздочки, а на шляпках - травинки, прелый лист, хвоя.

Зимой тлела жизнь в деревеньке за печками. На масленицу поминали Ярилу - катили к реке колеса с горящей соломой, угощали девки парней блинами, круглыми и румяными, как малое солнышко. Приходило лето вытягивались зеленя, летели пчелы на гречиху. Бабы ягоду лесную мочили кадушками. А как подступало время лен мять, по старинке славили Кострому до неба поднимали голосами песню, боялись недодать хвалы. По осени засылали сватов торговать невест, а своих отдавали на сторону за чужого-чужанина...

Были по соседству славные промыслы: там лапти плели несносимые, там бондари-мастера, там ложки резали, черпаки, братины, - здесь же славилась деревня банями. Каменки клали по-особому - гудел над ними пар, самую глубинную кость доставал. За эту науку звалась деревня Мыльней.

Не попали бояре Ивницкие под выселки великого князя московского Ивана Васильевича, сына Темного, в ноги ему кланялись, отстояли за собой отцов удел. А когда внук Иванов грозный царь Иван Васильевич выводил измену с Новагорода, и ему кланялись Ивницкие, пособничали с усердием, за что при московском дворе были жалованы: Есип Ивницкий - окольничим, а сын боярский Федор - стольником.

Тогда-то по воле царской и была заложена у Мыльни на высоком берегу крепость: сторожить пути на Русь от литвы и шведа.

Встала крепость с сосновыми стенами, с еловыми башнями среди мхов, средь лесов на дороге к Новугороду; соблюдая ратную выгоду, потеснила мужичьи избы; сел в ней воевода со стрельцами. Когда отписывал воевода в разрядный приказ, не желал из гордыни в бумаге крепость Мыльней означать называл Мельней. Так и привилось: Мельня. Потом уж не Мельня стала, а Мельна - обкаталось слово само собой, как речной камешек.