НЕТ
Шрифт:
– Старикам всегда у нас почет? – спрашивает Виктор Михайлович.
– Дима, только не говори ему, что молодым везде у нас дорога. Пусть не набивается на комплименты.
Виктор Михайлович поглаживает холодный штурвал.
– У тебя такой вид, – говорит Канаки, – будто тебе до смерти охота выключить автопилот.
– Если не возражаешь, я бы его действительно выключил.
– Поработай, коли хочешь. Поработай.
И Хабаров принимает управление кораблем на себя. Несколько четких движений рулями, и стрелочки на приборной доске замирают, будто приклеиваются к циферблатам, не дышат. Отклонение по высоте – ноль, отклонение по скорости – ноль. Отклонение по курсу – меньше толщины штриха на картушке компаса. Хабаров гонит площадку. Вид при этом у него Довольно безмятежный, только губы поджались. Чтобы так вести машину в возмущенных потоках воздуха – а время близится к полудню и болтает, весьма ощутительно, – надо не просто хорошо летать, надо летать талантливо, летать виртуозно…
Проходит полчаса, сорок минут. Стрелочки по-прежнему не дышат. Хабаров облизывает губы. Жарко. Канаки говорит:
– Слушай, если Севе тебя выгонит, приходи к нам. Вторым я тебя, пожалуй, возьму, ты старательный парень…
– Вторым невыгодно, – говорит Хабаров, не отрывая взгляда от приборов и не поворачивая головы.
– Почему? Вторым к такому командиру, как я, любой за честь почтет, правда, Димка?
– Зарплата маловата, – говорит Хабаров, – и потом ты ревнивец.
– Кто-кто я?
– Ревнивец. Лилечку к штурману прогнал. И это когда я гость на борту, а что будет, если я окажусь твоим подчиненным?
– Ишь ты! Лилечка ему понадобилась…
Они продолжают препираться. А стрелочки не дышат. И отклонение по скорости – ноль, и по высоте – ноль, и по курсу – меньше, чем толщина штриха на компасной картушке…
В расчетный час самолет Канаки выходит на дальний привод, снижается и неслышно катит по бетону. Летчики прощаются.
– Спасибо, Сережа, выручил… – говорит Хабаров. – Я надеюсь, Дима, что вы на меня не в обиде? Ах, вы чудно выспались? Тогда тем более… Всего хорошего (это штурману)… До свиданья. Движки у вас просто звери, как говаривал, бывало, Алексей Иванович Углов, чистые звери! (Это бортинженеру.) Всего хорошего, желаю вам на ближайшие десять лет дистиллированного эфира (это радисту), – и, задержав ее руку в своей руке: – Будьте здоровы, Лилечка, если этот коварный мужчина (взгляд в сторону Канаки) станет вас обижать, немедленно звоните мне. Телефон не потеряйте. Я жду! – и всем: – Сверкнув чемоданами, он исчез в голубых сумерках, напоминавших об уюте, домашнем очаге и ужине в узком кругу особо доверенных лиц…
– Трепло, – сказал Канаки, – но летает, собака, дай бог, дай бог!
– Силен, – сказал Дима.
– Политик, видать. Бо-о-ольшой политик, – сказал бортинженер.
– Ничего у тебя приятель, командир. Сколько ему лет? – сказал штурман.
Радист промолчал.
– Неприлично красивый мужчина, – сказала Лилечка, – даже не верится, что такие бывают на самом деле.
Дома Хабаров появился уже под вечер. Мать испугалась:
– Что случилось, Витенька? У тебя же еще семнадцать дней…
– Соскучился! Понимаешь, соскучился. И потом, чего там хорошего, на этом юге – море и то соленое.
– Ты все шутишь, а на самом деле что-то скрываешь.
– Ничего я не скрываю. Чего мне скрывать? И вообще расскажи лучше, какие тут новости.
– Ничего особенного без тебя не случилось. Звонил два раза Алексей Алексеевич. Ты ему для чего-то нужен. Кира звонила… Еще заходил старший лейтенант. Фамилию я записала, сейчас погляжу…
– Какой из себя?
– Молодой, симпатичный, очень вежливый… Румяный…
– Блыш?
– Да-да-да, Блыш. Правильно.
– И что?
– Ничего. Сказал, навестить тебя хотел. Сестрица твоя прислала письмо на двенадцати страницах. Обижается, почему я к ней не переехала на то время, что ты был у моря, и, как всегда, ревнует…
Мать стала подробно рассказывать про сестру Виктора Михайловича, про ее письмо, про всякие жизненные затруднения, но Хабаров слушал не очень внимательно, все время поглядывал на телефон.
– Ты ждешь звонка, Витя?
– Нет. Я думаю: звонить или не звонить?..
– Если человека терзает какой-то вопрос, – сказала мать, – лучше этот вопрос задать. Пусть тебя не устроит ответ, но ты снимешь лишнюю нагрузку с психики…
– Да? Это научно? Или это самодеятельная психология?
– Это серьезно, это подтверждается опытом. Виктор Михайлович набрал номер. Мать хотела было выйти из комнаты, но он удержал ее взглядом.
– Вадим Сергеевич? Докладываю: Хабаров прибыл по вашему указанию. Здравствуйте… Спасибо, хорошо, очень даже хорошо… Что значит, как сумел? Зайцем прилетел, без билета… Правда… Не имей сто рублей, а имей одного друга – командира корабля и вашу телеграмму в кармане…
Анна Мироновна видела, как оживился сын, и, хотя она понятия не имела, что сообщает ему Вадим Сергеевич, радовалась – у Вити все хорошо!
А Вадим Сергеевич между тем говорил Хабарову, что гидравлическую систему управления смонтировали на тридцатке. Машину облетал Володин. Двигатели Бокун гоняет на тридцать второй. Пока еще налетал мало, судить о чем-либо рано, но отказов не было. Летающая лаборатория скоро выйдет…
– Ну, а сроки наверху нам установили? – спросил Хабаров.
– Да. Шесть месяцев дали и предупредили: это за все про все, отсрочек не будет.
– Шесть месяцев не шесть дней, жить можно.
– Мне кажется, что вы вернулись в хорошем настроении, Виктор Михайлович?
– Да. В хорошем. Вы недовольны?
– Почему недоволен, я очень доволен и надеюсь вас завтра с утра увидеть.
– Конечно. Свидание номер один, Вадим Сергеевич. Под часами на проходной в восемь сорок пять, идет?..
Хабаров набрал еще один номер телефона.
– Квартира генерала Бородина? Евгения Николаевича можно? Хабаров. Спасибо.
И сразу же услышал низкий раскатистый голос:
– Привет, Виктор Михайлович! Как нельзя более кстати, просто по заказу… Я тебя в приказ уже вставил, но хотел все-таки согласовать… Комиссию для приема на курсы испытателей мы составили. Ты будешь моим заместителем, есть? Тебе поручается проверка техники пилотирования и вообще вся летная часть дела, а мне – бумаги и прочее. Не возражаешь?
– Какие же могут быть возражения, раз вы уже приказ отдали? Мое дело отвечать: "Слушаюсь!" – и исполнять…