Чтение онлайн

Прочёл я все материалы, какие попали на глаза, о Рафаэле, даже Пистунову прочёл, хотя и не терплю её, но и она в этот раз не о своей только умственности писала, но и о художнике тоже, и совсем неплохо. Зато ты писал с блеском, никого не повторив, никого не потревожив цитатами, и в конце статьи так, видно, горел и волновался, что это передаётся и читателю, во всяком разе передалось мне. Я, как всегда, от восторга чувств побежал на кухню к Мане и очень тебя хвалил и рекомендовал. Чуть было в слезу её не вбил, поскольку напирал на земляческие чувства и говорил, что русская земля не только Платонов и Невтонов, и вождей может рожать, но вот изсилилась и на каменной чусовской природе взрастила Курбатова!..

А ты там в сплин, понимаешь, ударился... А у нас тут дни Сурикова прошли. Мною шуму, слов и очень посредственная выставка живописи и скульптуры.

Ну-с, с праздником! Тебя, жену, дитя! Всё лето буду в Овсянке, лишь на Рыбалку мечтаю выбраться. Возьми да приедь, слетаем куда-нибудь. Развеешься. Обнимаю. Виктор Петрович

20 апреля 1983 г.

Красноярск

(Е.А.Лебедеву)

Дорогой Евгений Алексеевич!

Давно я не подавал Вам никаких вестей — переезжал на Родину, туда, где когда-то свела нас судьба возле палаток первостроителей Красноярской ГЭС, а переезд в наш век равен не только двум пожарам, но еще и одному выходу в космос без скафандра, без шапки, без кальсон.

Три года, как я на родине. Завёл избу в родной деревне и даже уголок отдельный построил для работы, чего сроду не имел, и не имел напрасно. Работа изнашивает нервы, работа в неподходящих условиях ещё и треплет их. Чаше и чаше стал болеть. Сказываются и сидение за столом, и фронтовые раны, и внутреннее нервное напряжение, и раздражение от наших порядков, которые не трогают только забулдыг и воров, ибо им в нашей дорогой действительности самый плодотворный оказался климат и всего тут способней существовать и плодиться. Так что занесёт на гастроли или ещё на какую великую новостройку — ночевать в палатке Вам более не придётся.

Ваше интервью в «Смене» я читал и понял из него главное, что Вы полны энергии, сил и готовы работать ещё долго. Дай-то бог!

Посылаю Вам и Георгию Александровичу [Товстоногову. — Сост.] по книжке «Затесей», ибо мне известно, что в Ленинград послан лишь один экземпляр её, да и тот в библиотеку Салтыкова-Щедрина. Книжка копилась долго, издавалась трудно, когда полистаете её, поймёте, почему. Она не для чтения подряд, она для чтения под настроение. Наверное, что-то совпадёт и с Вашими мыслями и наблюдениями. Я так уверенно говорю, потому что смотрел выступление Георгия Александровича по телевидению, читал и читаю его статьи в журналах и газетах — слова у него, слава богу, не расходятся с делом. Серьёзный он человек и серьёзно относится к своему делу, к людям, к бытию нашему. Ах, если б побольше серьёзности всему нашему искусству, литературе, тогда они, быть может, хоть в какой-то мере соответствовали бы тому течению жизни, которое нас несёт не то на свалку истории, не то в геенну огненную войны, куда-то, в общем, несёт, и от сознания беспомощности, от частого непонимания — зачем это? почему? — берёт отчаяние.

Ну, а на старую да пыльную шубу вошь вылазит ме-ел-кая, кусучая, жадная — за последнее время, судя по прессе и шуму, самые выдающиеся личности в нашей жизни были — Семён Гейченко, популярностью своей затмивший и самого Александра Сергеевича, да первопроходимец Михалков — «а-атец ру-усской ли-итературы». Далее уж ни ехать, ни идти некуда!

Даю на машинку письмо, ибо недавно из больницы и руки ещё дрожат. С Первомаем всех вас! С весной! Доброго здоровья всем вам! Мир Вашему гостеприимному дому!

Кланяюсь. Виктор Петрович Астафьев

21 апреля 1983 г.

(В.Юровских)

Дорогой Вася!

Я полтора месяца отлежал в больнице — двухстороннее воспаление лёгких. На моё раненое лёгкое одно, и второе эмфиземное — это уж лишковато. Два дня были очень тяжёлыми, начинался отёк сердца от кашля и я уж думал, что скоро увижусь с моим и твоим отцом, да вот выскребся, вырулил наверх. А здесь ветра, холодина, воет и стучит ночами кто-то за окном, пугает этим светом, а он и без того страшнее и страшнее год от года.

Зима у нас стояла «грузинская», и все, как грузины, распустились телом и душой, ходят руки в брюки, а Сибирь — раз им фигу в нос: «Что, бляди-чалдоны, совсем забыли, где живёте?!»

Тепла нет, и весны до се нет. В горах снег, на реках лёд, на земле ни травинки, поздние подснежники высунули мохнатые рыльца и замерли — куда тут? — Астафьев с его музой-то чуть не погинул, а им, бедным цветочкам, и вовсе хана.

В деревню не переехал, делать ничего не могу, перемогаюсь. Много съел, и ещё больше всадили в меня разных препаратов, а они начали выходить рогом, и мой главный инструмент — язык так изъязвило, что и говорить, ись не могу. Сказал лишь, что бабу свою много материл в жизни, и за бабу мне и суд, и наказание особые.

Пишу письма, поздравления, иногда одну-две «затеси» сочиню, на большее сил нету, и вот сочинил письмо твоему корешу Виноградову, ты уж не сочти за труд переслать.

Саню жалко! Жалко и больно! «Никто, как русские, сам себя не губит». Ах ты, господи! Мог бы поднять его из гроба, выпорол бы прутом, приговаривая: «Береги талант! Береги себя! Оба Богом дадены свету!..»

С маем! С праздником тебя. Твой Виктор Петрович

Апрель 1983 г.

(В редакцию газеты "Московские новости")

Уважаемая редакция!

Прочитавши в № 13 «Московских новостей» полемику «историков» Василия Морозова и Александра Самсонова, - хотел бы сказать, что советские историки в большинстве своем, а сочинители и редакторы «Истории Отечественной войны» в частности, давно потеряли право прикасаться к святому слову «правда», ибо от прикосновения их нечистых рук, грязных помыслов и крючкотворного пера оно, и без того изрядно у нас выпачканное и искривлённое, пачкается и искажается ещё больше.

Вся двенадцатитомная «История» создана, с позволения сказать, «учёными» для того, чтоб исказить историю войны, спрятать концы в воду, держать и дальше наш народ в неведении относительно наших потерь и хода всей войны, особенно начального её периода. И премию составители «Истории» получили за ловкость рук, за приспособленчество, за лжесвидетельство, словом за то, что особенно высоко ценилось, да и сейчас ещё ценится теми, кто кормился и кормится ложью.

Творцы «Истории» сделали большое упущение — не догадались исправить карты военных лет — достаточно взглянуть на них, как сразу же видно сделается разительное расхождение между картами и текстом, «объясняющим», что за картами следует.

Из 12 томов «Истории», из хитромудро стряпанных книг, наш народ так и не узнает, что стоит за словами «более двадцати миллионов», как не узнает и того, что произошло под Харьковом, где гитлеровцы обещали нам устроить «второй Сталинград», что кроется за словами «крымский позор» и как весной 1944 года два фронта доблестно били и не добили первую танковую армию противника — это не для наших «историков», это для тех, кто «за морем» пишет о войне всё, что знает и что бог на душу положил. И таким образом существуют две правды о прошлой войне: одна ихняя и одна наша, но все эти «правды» очень далеки от истины. И полемики, подобные той, какую затеяли Морозов и Самсонов, споры по частностям, мелочам и ложно многозначительным, амбициозным претензиям друг к другу — ещё одна плохо замаскированная попытка крючкотворов увести в сторону, в словесный бурьян, от горьких истин и вопросов нашего и без того замороченного читателя, наш не единожды обманутый, недоумевающий народ.