Недомут
Шрифт:
Посмотрите - гаснет заря!
Мыслей отмирающий клок:
О моя разбитая люстра,
Мой небеленый потолок,
А на потолке - Заратустра.
Пацаненка унесли на руках, в дороге закармливая леденцами и шоколадками. Мальчик отбрыкивался и чмокал, а его в десяток рук гладили по голове.
А вот наконец-то вышел сельский дурачок и порадовал:
А в лесу живут серые волки,
И про них ходят черные толки,
Будто эти серые гады
С ветеранов снимают награды.
Ветеранов сжирают ублюдки,
А награды потом продают,
Сотню долларов варят за сутки
И в Швейцарии летом живут.
Ты хотел бы жить, как они:
Беспредельно, покоя не зная,
Но проходят смурые дни,
Не берут тебя серые в стаю.
Потому что ты человек!
Испокон презирают нас волки.
На дворе закругляется век,
А по лесу ходят черные толки.
Сельского дурачка осторожно выслушали, вежливо похлопали, закрутили ему руки за спину и проводили в поселковый дурдом. Суть в том, что дурачишка был не простой, а маниакальный: пырнул ножиком семерых человек и пошел стихи декламировать. Но мудрые правоохраниетели знали о его пагубной страсти к музе. Не ушел бедолажечка далеко, загубило его сочинительство.
Залетел на огонек Святой Дух. Материализовался, как положено. И давай свое гнуть.
Отсвистав на горе,
на зимовку уходят
последние раки,
а Макар-людоед
все гоняет телят
и семь раз отмеряет,
где нужно отрезать,
ты Россия моя,
убежавшая в лес,
за родные края,
словно восемь чудес
позабытого Старого Света;
я смотрю на тебя
отщепенцем от лета,
как адепт октября,
и на мне его мета,
и не в силах понять,
кому нужно все это?
я пока отщепенец от лета
и любитель смотреть,
как идут зимовать,
отсвистав на горе,
предпоследние раки.
И растаял.
А вот и романтичная девушка в рваных джинсах. С боем прорвалась она к сцене, когтями и штыками, зубами и ножами, вилками и ложками расчистила себе путь. И летели от нее мужики вверх тормашками, кричали и плакали, и молили о пощаде слезливыми голосенками. Но не жалела отчаянная сильный пол. Презирала якобы сильных.
Романтичная сказала, что будет на потребу народа стих читать. И топнула ногой в рваной джинсе, чтоб заткнуть крикливых, унять шумливых и успокоить изрядно буйных. Наступила звонкая и тонкая тишина.
У побережья льдистого моря
На чернеющем дохлом снегу
Сумасшедший рассазывал с горя,
Перед тем побывавши в раю.
Я видал пресловутое Третье,
Я Господь не даст мне соврать,
Это дивное тысячелетье
Только лучше бы не видать.
Я видал процветающий город,
Миллионы довольных рож,
Но победа людского счастья
Мне острее, чем острый нож.
Места хватит под солнцем многим
И уют достанется всем:
Инвалидам, ворам, убогим
И сменившим ночи на плен.
Я смотрел, как обедают люди
И как пьют безболезненный яд,
Как любовь готовят на блюде
И как мало ее хотят.
От рождения все свободны,
Только дети устали играть,
Только женщины их бесплодны,
А мужчины привыкли спать.
Что достигуто - то убито,
Умерла последняя цель.
Негодяям пришла финита,
А планета села на мель.
Мне занудна победа счастья,
Я хочу и стремлюсь назад,
Побывать у дьявола в пасти
И в безумном краю доживать.
Ха-ха-ха, смеялась романтичная девушка. Не поняли, полудурки? Да ладно, махнула она рукой.
Во втором ряду заприметила нормально одетого юношу, остальные одеты хоть и дорого, но не в стиль. Он одет хоть дешево, но нормально. Остальные-но щеголяли фиолетовыми носками на фоне белых космюмов, красными майками под серыми пиджаками, тренировочными штанишками и золотистыми побрекушками. А он и профилем не дебил, и анфасом не выродок - такая вот редкость.
Выбрала юношу, сказала ему просто: ты мне нравишься. Спрыгнула с высоченной сцены, прошлась по головам, отдавила кому-то хвост, схватила моложавого за руку. Увлекла к выходу. Вышли они в ночь, сели в синий BMW романтичной девушки и поехали по своим делам.
И вышел старец. Представился пред почтенной публикой. Поклонился ей до земли. Отшвырнул старенькие гусли, скинул жаркую куртяшечку, прочитал ностальгическое.
Россия - родина слонов
И ясноликих патриотов,
Полузабытых сладких снов
И добродушных идиотов,
И настежь северным ветрам
Дверей почти всегда открытых,
Где все, чего уж нету там.
Обитель мудрости испитой,
Тебя так трудно позабыть,
Любя грозу в начале мая,
Уж коли выпало здесь жить,
С другой землей не изменяя.
Зал притих. Старца вежливо проводили до катафалка.
И пошла плясать губерния!
Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.
Вот тебе, дедушка, и восьмое марта.
Вот тебе, справедливый, и коза ностра.
Вот тебе, девочка, и первый минет.
Вот тебе, бандит, и первая ходка.
Вот тебе, Иммануил, трансценденция.
Вот тебе, Чубайс, приватизация.
Вот тебе, Гаутама Шакья Муни, реинкарнация.
Вот тебе, мужик, сермяжные грабли.
Вот вам, товарищ Чернышевский, народная долюшка.
А затем началось. Многие сошли с ума на конечной и не вернулись. Меньше народу - больше кислороду, как поговаривал хан Кучум. Больше народу, больше веселухи, хохотал Генрих Гиммлер. Больше козлов, хоть шерсти клок, говоривал Джон Мейнард Кейнс, по слухам - большой экономический умник. Больше народу - шире электорат. Больше народу - ломовее прикол, думал Распутин. Больше народу, обильнее кровушки, облизывался Малюта Скуратов. Больше народу - сильнее армия, больше шансов побить соседей и установить на Земле мировое господство.