Небо стоит верности
Шрифт:
Большая поляна с укатанной полосой снега - аэродром. Наш полк размещен в избах, где еще недавно жили немецкие летчики. По всему видно, что фашистские асы устраивались здесь прочно и надолго. Правда, говорят, что каждому из них фюрер обещал более комфортабельное жилье в самой Москве. Но случилась неувязочка - прогнали отборные войска фюрера от русской столицы! Сбежали эти асы, оставив всю аэродромную технику, емкости с горючим, запасы бомб, снарядов и патронов. Оставили в избах, помимо запасов консервов и шнапса, расклеенные по стенам вырезки из солдатских журналов и портреты своего обожаемого фюрера.
Наш командир эскадрильи посмотрел на эти залепленные бумажными картинками стены и не вытерпел: [14]
– Отдраить! И чтоб духу их!…
Он первый засучил рукава. К вечеру свежепобеленные стены сверкали чистотой.
Вскоре пришел боевой приказ. Первый боевой приказ по полку. Первый боевой вылет. Готовимся к нему, как к выпускному экзамену, который недавно прошел для нас в военном училище. Предстоящая цель - вражеский аэродром близ города Юхнова.
Помимо нас, летных экипажей, на аэродроме собрались все свободные от нарядов и службы работники штаба и батальона аэродромного обслуживания. Здесь даже машинистки и девчата из санчасти. Мы видим их восторженные взгляды и чувствуем себя именинниками.
Темная ночь. Редкий снежок ухудшает и без того плохую видимость. Плывут внизу черные кляксы лесов по серой промокашке снега. Кое-где виднеются пятнышки деревушек, едва угадывается дорога, скрытая снегом речушка. Не уклониться бы с курса, выйти бы на цель… Для этого надо непрерывно сравнивать карту с местностью. Включаю у себя в кабине свет и раскладываю на коленях планшет с картой.
– Во-о! Устроил иллюминацию!
– возмущается мой летчик Федор Маслов.
– Выключай, слепит!
– Федя! Мне же надо сориентироваться! Я на минутку!
Я понимаю: темнота - наша единственная защита, но я боюсь отклониться в сторону, мне необходимо вывести самолет на цель! Быстро сравниваю карту с местностью - идем правильно. Свет горел какую-то минуту, но за это время самолет успел отклониться от курса. Как же я не додумался раньше до простейшей вещи: заучивать маршрут полета на память? Позже это войдет в привычку и не раз выручит в самой сложной обстановке. Я с волнением вглядываюсь в очертания плывущей внизу земли и стараюсь увидеть, где же линия фронта. Будто угадав мои мысли, шевелится в своей кабине Федор.
– Скоро ли эта чертова линия?
– спрашивает он.
– Наверно, подходим.
– А ты не наверно, ты - точно!
– Что, Федя, коленки трясутся?
– Так же, как у тебя, - парирует мое злословие Федя.
– Вылет-то первый.
– Первый, - миролюбиво соглашаюсь я.
А тут из темной глубины леса, что распластался под нашим крылом, вдруг поднимается извилистая цепочка желтых светляков и тянется в сторону самолета. [15]
– Во-о!
– восклицает Федор.
– В нас метят! Значит, прошли линию фронта?
– Выходит, прошли.
Вторая очередь проносится ближе. Желтые пунктиры пулеметной трассы уже не извиваются, а со свистом рвут воздух равными промежутками: вжик-бам, вжик-бам!…
Но вот впереди изгиб дороги, за ним лесок, близ которого - цель. Ну-ка, штурман, чему тебя учили в военном училище? Напряженно вглядываюсь в лесной массив. Вот на опушке какие-то бесформенные пятна… Да это же самолеты, замаскированные срубленными стволами елей!
– Самолеты! Федя, самолеты!
– Где? Не вижу.
Федя вертится на своем сиденье, высовывает голову за борт кабины, и… самолет уходит в сторону!
– Эх, ты!
– в сердцах восклицаю я.
– Сошел с боевого курса! Давай заходи снова. Вдоль кромки леса.
Федя разворачивает самолет и заходит снова. Мне видно, как внизу начинают взрываться бомбы, сброшенные с других самолетов, а небо исчерчивают сверкающие трассы крупнокалиберных пулеметов. Но Федя вертится на своем сиденье, выглядывает из кабины, и самолет все дальше отклоняется от лесной опушки.
– А мы с тобой так не выйдем на цель, Федя! Заходи снова!
– Пожалуйста! Хоть сто раз!
Но зайти снова уже труднее: включилась вся зенитная оборона противника, пулеметные очереди, снаряды тяжелых зениток ложатся все ближе.
– Почему не бросаешь бомбы?!
– нервничает Федя.
– Смотри, другие-то бомбят!
– Сбросим и мы. Только выполняй мои команды. Чуть влево! Так держать!
Команда «Так держать!» подается летчику на боевом курсе. «Так держать!» - и летчик не имеет права дрогнуть, не имеет права изменить курс, высоту. Об этом говорит боевой устав. Это знает и Федя. Но в самолет упирается слепящий луч прожектора, рядом проносятся пылающие сгустки огня зениток и… Федя пытается отвернуть в сторону!
– Так держать!
Все ближе подплывает лесная вырубка с бесформенным пятном самолета, замаскированного там внизу. [16]
– Так держать!
От отделившихся бомб чуть вздрагивает самолет.
– Отворачивай!
Федя заваливает сумасшедший крен.
Самолет катится по укатанной полосе снега. Слева за посадочными огнями мне видны темные силуэты людей, я догадываюсь, что это все те, кто провожал нас в полет, и уже предчувствую радость, с которой будет воспринято наше сообщение об успешной бомбежке. Но почему же вдруг все эти люди куда-то бегут, почему гаснут огни старта? Впереди и чуть в стороне вспыхивают разрывы бомб, а из темноты неба по снежному полю аэродрома стегают хлысты трассирующих пуль, посланные с вражеского самолета.
А днем командир полка собирает летный состав для разбора нашего первого боевого вылета, и, странно, мы не слышим из его уст похвалы. Вместо этого он обращает внимание на недостатки…
От слов командира постепенно улетучивается приподнятое настроение. И все же здорово, что мы уже на фронте, что мы бьем врага!
Успех первого боевого вылета, что скрывать, вскружил нам голову. Поэтому неудивительно, что замечания командира воспринимаются несколько не так, как следует.
– Он еще обнаружил недостатки!
– шепотом возмущается мой приятель Вася Корниенко.
– Двадцать два уничтоженных самолета! О каких недостатках тут толковать?…