Чтение онлайн

Оля припала к Ядвиге, словно ища у нее защиты.

В дверях барака появилась разъяренная Анель, крикнула визгливо:

— Бездельницы! Большевички! Мне за вас головой отвечать!

Подбежав к нарам, стала хлестать нагайкой, свитой из проволоки Ядвигу, своим телом укрывавшую Олю.

— Заболела, заболела, — не вымышляю, — Ядвига руками старалась спасти Олю от ударов, — айн момент, пойдем…

Он родился, едва не унеся жизнь матери: красный, словно обваренный, комочек, с паучьими ножками, ручками, старчески сморщенным личиком. У него не было сил даже кричать, только тыкался слепо в грудь и жалобно кряхтел.

Разноречивые чувства раздирали Олю. Она то ненавидела этого нежеланного, чужого; то ей вдруг становилось, мучительно жаль скелетик, обтянутый кожей. В чем виноват он, что появился на страшный свет, зачатый мерзавцем?

В лагере один из бараков был заселен женщинами с детьми, и туда перевели Скворцову. Оля долго не могла решить, как назвать сына. Не оскорбит ли она память о любимом, дав его имя? Но ведь сможет хотя бы произносить: «Толик, Толенька».

Женщинам из других бараков запрещалось входить в детский, но и Галя и Ядвига умудрялись проникать к Оле, приносили ей то бурачок, то сухарь.

В три месяца от рождения Толику поставили синее клеймо на левой руке и включили в список для аппелей. А в шесть затребовал его к себе в госпиталь — ревир, как называли его здесь, — лагерный врач Густав Вайгерер.

Вызванная через надзирательницу в ревир Скворцова с сыном миновала штабель с трупами, осыпанными хлоркой, — «крематорная команда» не успевала увозить их. Возле штабеля сидел на земле младенец с большой, не по туловищу, головой и сосал палец свесившейся руки мертвой матери. Оля подхватила его, донесла до ревира, оставила в коридоре — должен же кто-то подобрать ребенка.

Она вошла в уютный, теплый кабинет. Здесь знакомо пахло спиртом, йодом. На стене висели таблицы для проверки зрения, в углу высился столбик для измерения роста.

Доктор, чисто выбритый в накрахмаленном халате, сосредоточенно склонился над микроскопом.

Оторвавшись от него, рассеянно поглядел из-под очков без оправы на Олю и приказал развернуть младенца. После осмотра сказал:

— Ты останешься с ним в ревире… санитаркой…

Чем-то напомнил он Скворцовой того доктора, что преподавал у них на медицинских курсах в Акмолинске и даже ходил однажды провожать ее домой. Этому тоже лет тридцать пять, и такие же светлые, гладко зачесанные волосы, и высокий рост, только глаза мутно-зеленые.

Оля осталась работать в больничном блоке, прилегающем к кабинету врача и вскоре оказалась свидетельницей здешнего «лечения». Гланды доктор вырезал без наркоза, от всех болезней прописывал касторку, а для каких-то своих таинственных целей впрыскивал больным бензин, концентрированный соляной раствор, после чего люди часто умирали. Изо рта умерших выдирали золотые коронки, а на плечо ставили штамп: «Осмотрен зубным врачом».

Панический ужас среди больных вызывали «селекции», когда после беглого осмотра Вайгерер заносил людей в списки «химмельтранспорта» — для отправки на небо. Для «зарядки» газовой камеры требовалось сорок человек, и, когда набирали очередную партию, Вайгерер выдавал розовую «беткарту», якобы освобождая по болезни от работы, а на самом деле обрекал слабых на отправку в «газ» — кирпичную постройку возле крематория с надписью: «Баня».

Появившаяся с фурункулами в госпитале девушка из канцелярии рассказывала женщинам, что читала секретную докладную Вайгерера берлинскому начальнику, после очередной «селекции». Он писал, сколько людей уничтожено «ввиду духовной неполноценности» и «дабы не появлялось наследственно больного потомства».

…Оля мыла полы, когда услышала, как от койки к койке поползло зловещее слово «селекция».

В барак вошел Вайгерер с листом в руках, сопровождаемый сестрой, пожилой немкой в белоснежной наколке, и двумя дюжими санитарками из уголовниц.

Он остановился возле заключенной с поломанным пальцем руки, приказал снять грязный бинт, взглянув мельком, кратко сказал сестре:

— На выписку.

Посмотрев истощенную женщину с сильно отечными ногами, буркнул:

— Беткарту.

О больной, лежавшей в жару, спросил сестру:

— Давно?

— Около месяца.

— Что?

— Крупозное воспаление легких.

— На укол.

Санитарки поволокли женщину в «процедурный кабинет». Вскоре оттуда раздался нечеловеческий крик, и Оля увидела, как больную отнесли во двор, к штабелю с труппами. А позже, теперь она знала, Вайгерер запишет в карточку: «Сердечная слабость».

…Все дни, когда Вайгерер делал Толику какие-то уколы и надрезы, Оля была в тревоге. Сначала, правда, мелькнула мысль: «Лучше бы он умер», но она тут же обвинила себя в подлости и жестокости. Ведь маленький был ее частицей и мукой. Наконец доктор разрешил Скворцовой возвратиться с ребенком в барак. Хотя в ревире Оле было легче работать, чем в других местах, она была рада вырваться отсюда.

— Ну что, не успел загубить твоего, отпустил? — спросила пробравшаяся в детский блок Галя, мрачно глядя на Скворцову остановившимися, пасмурными глазами.

— Отпустил, — тихо ответила Оля.

— А я все вижу во сне свою Нюшу, — с болью призналась Галя, — шейка у нее молоком пахнет.

Чей-то негромкий, печальный голос запел в бараке:

Невольные слезы потекли по щекам Оли. Но в это время появилась оживленная Ядвига, обняла Олю, сунула ей, для Толика, морковку, рваную рубашку на пеленки и объявила:

— Хорошая новость! — глаза ее возбужденно блестели. — Будешь со мной в прачечной арбайтен… Завтра… И мальца бери…

Оля приободрилась. Все же работать под крышей легче, чем на ветру, и мальчишка рядом. Можно будет искупать его, да и себя в чистоте содержать.

…Длинный прачечный блок стоял на отшибе лагерного двора. В одной половине барака рядами выстроились широкие котлы, а возле них горами навалено грязное белье, гнойные бинты, одежда заключенных, убитых, умерших и отдельно — эсэсовцев.