Найдена
Шрифт:
– Родимые… Как ждали-то вас!
Я высвободилась из ее рук, приготовилась и…
– Она!!! – Вопль невесть откуда взявшегося Торна заглушил шум толпы.
На миг все стихло. Лица вокруг смазались, и осталось лишь одно – красное от гнева, с выпученными глазами и открытым в крике ртом. Оно покачивалось, плыло и кричало:
– Это она! Она устроила засаду! Держи!!!
Я почувствовала устремленные на меня взгляды. Они, словно сотня липких пут, опустились на грудь и на плечи.
– Держи! – надрывался Торн.
Кто-то из близстоящих уже потянулся ко мне. Удивленное лицо возницы проплыло перед глазами. Страх придал решимости. Увернувшись от цепких рук, я плюхнулась животом на телегу и схватила вожжи.
– Э-эй! Пошел, гад! – завизжала я, хлестнув вороного по холеному крупу.
Он дрогнул и, сминая толпу, шарахнулся вправо. Кто-то отчаянно заверещал.
– Пошел, пошел! – орала я.
Вороной метнулся влево. Тяжелые копыта застучали по мостовой. Телега накренилась, засипела и, чудом удержавшись на колесах, развернулась.
– Давай! – Я еще раз взмахнула вожжами.
Вороной рванулся. Мимо заскользили раскрытые рты, изумленные глаза, растопыренные пальцы… Неожиданно лошадь скакнула в сторону. Что-то ударилось о телегу, заскребло. Я успела разглядеть красный зипун встречного возницы и его руки. Успела крикнуть на вороного и ударить его вожжами, а потом уже ничего не понимала. Подо мной заскрежетало, конь дернулся вперед, затем встал на дыбы и встряхнулся, в сторону покатилось оторванное колесо, а на меня рухнуло тяжелое тело, и железные пальцы сдавили горло. С болью пришла тьма…
46
Я уже задыхалась, когда хватка нападавшего вдруг ослабла, а затем чужие руки и вовсе отпустили мое горло. Глухо, словно издалека, донеслось:
– К князю ее! К князю!
Меня подхватили под руки и выволокли из телеги.
– Молоденькая какая, – жалостливо всхлипнул кто-то над ухом, но другой голос, уверенный и резкий, возразил:
– Судить эту молоденькую! Чуть Протелеймона не задавила…
Меня окружила шумящая толпа. Кто-то кричал, кто-то опасливо отшатывался, а некоторые даже пытались ударить, отчего мне приходилось прикрывать лицо рукой. Повозки, конские бока, сафьяновые сапоги в золоченых стременах… Моя голова кружилась, мысли путались.
Ярослава я не узнала. Князь выглядел совсем иначе, чем в Новгороде, он казался больше и значительней.
– Вот, поймали сбежавшую девку.
Удар сзади опрокинул меня под копыта княжьего коня. Рубашка треснула и расползлась по вороту, а в боку засаднило. Глотая пыль, я поглядела на князя.
– Э, старая знакомая! Знаешь этого? – Ярослав указал на едва видневшуюся за спинами дружинников телегу.
Я взглянула и покачала головой. Знаю ли я того бледного и беззащитного воина в перемазанной кровью одежде, что лежит на ней? Нет, этого человека я не знала. Рябой оставался в моей памяти здоровым и сильным. Он защищал меня.
– Врешь!!! – заорал сбоку голос Торна.
Продолжая разглядывать раненого наемника, я грустно улыбнулась. Нет, я не лгала. Душа Рябого была уже далеко, а на земле оставалось только его искалеченное тело. Правая рука, перерубленная у локтя и небрежно обмотанная какой-то тряпкой, свисала с телеги и роняла в пыль темные капли, один глаз был закрыт, на месте другого коричневой коркой засохла кровь. Этих останков не признала бы даже родная мать.
– Говори правду, – негромко посоветовал Ярослав.
– Мы вместе шли в Вышегород, – сказала я. Откуда-то сбоку вылез Торн. По его щекам расползались красные пятна.
– Врешь! Вы напали первыми! – взвизгнул он.
Мне не хотелось спорить. И голова болела, словно по ней колотили невидимым молотом. Борясь с подступающей тошнотой, я вздохнула:
– Клянусь Богом.
– Такая змея какому богу молится?! – трясясь от ненависти, заверещал Торн.
– Тихо! – Ярослав поднял руку. Сразу стало как-то тихо и жутко. – Зачем ты шла в Вышегород?
Я устала врать.
– Боялась.
– Кого?
– Тебя. Твоего гнева. Честь твоей сестры я сберегла, а ее саму не успела.
Ярослав не понимал. Морщины на его высоком лбу собрались тонкими складками, пальцы затеребили золоченую уздечку.
– О чем ты?
– Предслава не стала наложницей поляка, но она оказалась слишком набожна. Она предупредила Болеслава о скорой гибели и уехала с ним на чужбину. А я осталась.
Пока князь размышлял, я поднялась и выпрямилась. Стоять оказалось труднее, чем сидеть, но уж коли помирать, так не в грязи, под копытами…
У меня в голове завертелись строки старинного сказа о северной девушке-воине, которая встречала смерть, как суженого, – с улыбкой на устах и гордо поднятой головой. Мне бы так…
Торн попытался было что-то вякнуть, но Ярослав чуть шевельнул рукой, и он смолк, косясь на меня злым, звериным взглядом.
– Не пойму, в чем винишься, – наконец вымолвил князь.
Я чуть не засмеялась. Это и впрямь было смешно: правда лежала перед ним, как на ладони, а он не понимал!
– Я предала твою сестру. Не осталась при ней.
– Но она знала, что делает, когда предупреждала Болеслава. Она сама выбрала путь. Ее никто не заставлял. В чем же твоя вина?
«Не поймет, – осознала я. – И никто из этих любопытных, обступивших меня людей тоже не поймет. Я предала веру Предславы. Этого не объяснишь, это можно лишь чувствовать…»
– Говори же..
О чем? Мне больше не о чем было говорить с князьями.
– Да врет она всe! Врет! – не выдержал Торн и замахнулся.