Навсегда
Шрифт:
Только когда Стефани осталась наконец одна в своей комнате, когда растаял в воздухе шум вертолета, уносящего Губерова, ее начало по-настоящему трясти — от накопившегося страха, напряжения и облегчения. Она не сразу смогла овладеть собой. А придя в себя, осознала всю иронию произошедшего.
Сначала она улыбнулась, потом хихикнула. И тут на нее накатил приступ такого истерического смеха, что она спрятала голову в подушку, чтобы заглушить его.
Смех становился все громче и сильнее, и вскоре она уже рыдала.
Это было слишком, слишком великолепно-абсурдно, чтобы этот абсурд можно было облечь в слова. «Зара привезла Губерова из Милана, чтобы он определил, не я ли Вирджиния Уэссон. Но вместо этого он подтвердил мои догадки, что Зара — это Лили. Боже праведный!»— Стефани переживала чувства человека, который только что был на волосок от гибели и счастливо избежал ее.
26 Нью-Йорк
— Больница Святого Луки. Служба информации, — пропела в трубку оператор.
Пауза. И затем:
— Состояние пациента улучшилось.
Это было как удар под дых.
— Вы уверены?
— Я говорю то, что у меня здесь написано.
Дух повесил трубку телефона-автомата. И подумал: «Пора выходить на работу. Самое время сказать: «Адью, засранец»!»
Сэмми поднялся рано. Он с нетерпением дожидался часа, когда ему надо было снова идти в больницу к Аарону Кляйнфелдеру. Он хотел задать ему массу вопросов.
«Вот это будет сюрприз для Стефани!»— подумал он, улыбаясь от удовольствия.
В восемь он позвонил в больницу.
— Извините, — ответили ему. — Пациент из реанимационного отделения переведен в палату номер четыреста тридцать два.
Сэмми уговорил медсестру перевести его звонок на пост четвертого этажа.
— Почему вас соединили? У нас прием посетителей только с четырех до шести!
— Но в данных обстоя…
— Никаких исключений!
В трубке послышались частые гудки. Вздохнув, Сэмми посмотрел на трубку, положил ее на телефон и взглянул на часы.
Еще целых восемь часов…
Ровно в четыре часа доктор в белоснежном халате, со стетоскопом, выглядывавшим из кармана, смешался с посетителями, наполнившими холл больницы. Вот звонок возвестил о прибытии лифта, и посетители направились к нему.
— Пожалуйста, доктор, — вежливо сказал мужчина, делая шаг в сторону.
— Спасибо.
В лифте доктор повернулся к поднимавшимся с ним. На его лице была профессиональная улыбка врача — человека, чей долг заботиться о больных и несчастных.
Когда лифт достиг четвертого этажа, доктор, вежливо сказав: «Извините», вышел из лифта.
Первый лифт был забит до отказа, и Сэмми пришлось несколько минут дожидаться второго.
На Сэмми был двубортный костюм на серебристо-серой подкладке, на лацкане красовалась неизменная гвоздика. Воротничок его безупречно накрахмаленной рубашки был стянут желтым галстуком-бабочкой с маленькими розовыми слониками, а из нагрудного кармана кокетливо выглядывал шелковый платочек того же колера, что и галстук. В одной руке он держал огромный букет гвоздик, в другой — пакет с любимым печеньем Аарона.
Доктор в белом халате быстро шел по коридору с видом человека, глубоко погруженного в мысли о своих неотложных делах. Двери в палаты по обеим сторонам коридора были открыты. В палатах хозяйничали посетители: они наполняли вазы водой, расставляли букеты, переговариваясь приглушенными голосами. Телевизоры, настроенные на послеобеденные ток-шоу, болтали, смеялись, выплевывая обрывки разговоров, хохот, аплодисменты. Откуда-то из-за закрытых дверей доносились мучительные стоны. У поста медсестры разразился небольшой скандал. Женский голос на повышенных тонах доказывал:
— Но ему не положено болеутоляющее до шести часов!
Из комнаты 432 слышался задорный голос телеведущего.
— Вы когда-нибудь хотели сделать подарок? Здравствуйте. Меня зовут Шанна Паркер.
Прежде чем войти в палату, Дух быстро обернулся. Постояв несколько секунд в коридоре, он проскользнул в палату и затворил за собой дверь, чтобы скрыть от посторонних глаз то, что там произойдет.
Шанна Паркер вещала из телевизора:
— Будучи членом ПД, я регулярно получаю письма и фотографии, из которых я узнаю о…
Дух, оглядевшись, с удовлетворением обнаружил, что из двух кроватей, стоявших в палате, была занята только одна. На ней лежал пациент, походивший на толстенького ангелочка с седыми вьющимися волосами. Несмотря на включенный телевизор, он мирно спал.
Чтобы удостовериться, что он попал именно туда, куда ему было надо, Дух подошел к табличке у изножья кровати. На табличке была надпись: «Кляйнфелдер, Аарон».
Прихватив с соседней кровати подушку и задернув занавеску между кроватями, Дух опустил подушку на лицо Аарону и долго держал ее обеими руками.
Проснувшийся Аарон попытался было закричать, но все звуки поглощались подушкой. Движения его становились все слабее: жизнь уходила из него. Еще одно последнее судорожное движение — и он затих.
Отняв подушку, Дух проверил пульс. Все в порядке. Он постоял еще немного, глядя на мертвое тело с тем выражением удовлетворения, с которым обычно смотрят на хорошо сделанную работу — может быть, картину или скульптуру. Убийство — это тоже искусство.
Шанна продолжала свой душещипательный монолог: