Чтение онлайн

Любивший торжественность и пышность, Хусейн Байкара гордо оглядел почтительную, чинно сидевшую перед ним пеструю толпу. Он немного поговорил с беками о войске, осведомился у везиров об известиях, пришедших из вилайетов, спросил шейх-уль-ислама, [43] как понимать один вопрос, относящийся к шариату. [44] Законовед заговорил протяжно и внушительно. Султан старался быть внимательным, но чувствовалось, что его разбирает нетерпение. Когда шейх, наконец, закончил, Хусейн Байкара завел речь об охоте и охотничьих птицах. Ислим Барлас тотчас оживился. Наклонив свое огромнее тело к государю и поглаживая могучими руками редкие жесткие усы, он начал рассказывать интересные вещи о привычках и повадках соколов. Мухаммед Бурундук Барлас тоже принял участие в разговоре. Государь слушал то с улыбкой, то с серьезным лицом. Наконец Хусейн Байкара приказал Ислиму Барласу распорядиться о приготовлениях к большой, продолжительной охоте и поручил ему все дела, относящиеся к этому; после чего движением руки закрыл собрание.

Все присутствующие были приглашены к царскому столу и с поклонами поднялись со своих мест. Хусейн Байкара торжественно проследовал в соседнюю комнату.

Темным вечером Маджд-ад-дин вернулся домой. На внутреннем дворе его встретила с обычным, застенчивым поклоном шестнадцатилетняя невольница Бустан. Она сообщила, что из дворца только что приходила рабыня и увела ее хозяйку на прием к главной жене государя Вики Султан-бегим. Хотя Маджд-ад-дин относился к числу ревнивых мужей, эта весть его обрадовала: его имя и положение привлекли к себе высокое внимание дворцовых женщин. Значит, не сегодня-завтра его жена сможет пригласить к себе в дом царицу со всеми ее рабынями и подругами и женщин из знатных гератских семей. Обязательно следует подхлестнуть коня счастья и поскорее перейти из малого дворца, Кичика-мирзы в большой — султана Хусейна.

Маджд-ад-дин вошел в богато убранную комнату и прилег на подушку. Он приказал невольнице снять свечу с полки, и поставить подле него. Не взглянув на принесенное Бустан блюдо ковурдака, [45] он потребовал вина. Бустан наполнила цветную чашу прозрачной влагой и смиренно стала перед хозяином. Но заметив в глазах Маджд-ад-дина огонек вожделения, девушка испуганно метнулась к дверям.

— Останься здесь! Сядь! — сердито приказал Маджд-ад-дин.

— Рабыня в страхе приблизилась и опустилась на корточки, смущенно потупив взор. Два года тому назад, четырнадцати лет отроду, девушка была продана в наложницы Маджд-ад-дину. Бустан, хотя была с малых лет брошена судьбой в жестокие лапы жизни, стремилась сохранить свою чистоту. С первого взгляда на хозяина девушка невзлюбила его. Встречаясь с ним наедине, она несмела взглянуть ему в глаза.

Маджд-ад-дин опорожнил чашу, обтер бороду и усы шелковым платком и пристально посмотрел на девушку. Глядя на ее рубаху из грубой бязи, он подумал: «Если ее одеть в шелк и бархат, она станет во сто крат красивее». Поэтому, хотя минута казалась подходящей для разговора о любви, Маджд-ад-дин все же решил в благоприятный день послать Бустан в баню» одеть в дорогие одежды и лишь после этого заключить в свои объятия. Он протянул руку и махнул платком у, самого лица девушки, поддразнивая ее.

— Мой цветок, я скоро найду тебе подруг. Что ты на это скажешь?

Невольница, которую от обращения хозяина бросило в дрожь, ничего не ответила и отвела глаза в сторону.

— Почему ты молчишь? Я приведу несколько красивых девушек, твоих ровесниц. Ты станешь главной над ними. Вы будете ходить разодетые, как девы из сада Ирема.

Страх и беспокойство девушки усилились, и она еще ниже склонила голову. На ее счастье в это время постучали в ворота. Бустан, словно птица, выпорхнула из комнаты и метнулась во двор, второпях надевая кавуши не на ту ногу. Вскоре она вернулась и доложила хозяину, что его кто-то спрашивает. Маджд-ад-дин поднялся и нехотя вышел во двор. Услышав в темноте знакомый голос Абу-з-эия, одного из крупнейших хорасанских богачей, он, хотя и обрадовался, принял еще более надменный вид. Поздоровавшись с гостей Маджд-ад-дин повел его в комнату.

Абу-з-зия сел на шелковый палас и, словно читая про себя фатиху, принялся гладить густую черную бороду, обрамлявшую его тонкое, худое лицо.

— Его величество султан оказывает вашей почтеннной особе большое внимание, — сказал Абу-з-зия, сдвигая свои густые, сходящиеся брови. — Если захочет бог, мы скоро поздравим вас с новой высокой должностью.

— Откуда вы это слышали? — пожал плечами Маджд-ад-дин, делая вид, что ничего не знает.

— Государь на одном из собраний вспомнил о вас. Я слышал об этом от друзей, бывших там.

— Такие слухи доходили и до нас… Государь не отказывает в доверии своим верным рабам, — сказал Маджд-ад-дин и тотчас же начал расспрашивать гостя о его делах. Купец ни словом не обмолвился о своих огромных караванах, которые вереницей тянулись от Индии до Китая, о блестящем положении своих дел и ожидаемых прибылях; он преувеличивал убытки и говорил только о неудачах.

Маджд-ад-дин знаком подозвал Бустан и приказал подать угощение, но гость решительно отказался.

— Мы только что были на пиру, — сказал он, иг-рая драгоценными перстнями, украшавшими его паль-цы. — Мы пришли к вам разрешить один вопрос. Не знаем, как вы на это посмотрите.

— Мы искренне намерены верно служить нашим друзьям, — сказал Маджд-ад-дин, складывая руки на груди.

Абу-з-зия наморщил узкий лоб. Прищурив по привычке один глаз, он пристально посмотрел на свечу. Потом наклонился к Маджд-ад-дину.

— Велика ли нужда казны в серебре и золоте? Маджд-ад-дин усмехнулся.

— Казну государя можно уподобить реке. Но есть и различие. Если вода прибывает, река выходит из берегов. А казна никогда не может насытиться драгоценностями.

— Очень верная мысль, — сказал Абу-з-зия. — В особенности у такого владыки, как государь ислама, — по щедрости своей он подобен Хатаму Тайскому: казна его никогда не будет достаточно полной. Благословенная природа нашего государя, кажется, склонна к пышности. Каждый день он, подобно Джемшиду, [46] устраивает пиршества и угощения, которые бессилен описать язык. Я, ничтожный, имею намерение потрудиться для пользы казны.

— Каким образом? — заинтересовался Маджд-ад-дин.

— Вашему достоинству ясно, что деньги приходят в казну от народа по капле. Ваш покорный слуга намерен всыпать их туда мешками, а потом понемногу собрать народа.

— Понял, понял, — нетерпеливо сказал Мадж-ад дин. — Налоги, имеющие поступить от народа через соответствующих должностных лиц, на определенных условиях передаются государством вам на откуп. Вы это имеете в виду?

— Да, — ответил Абу-з-зия. — Если вы окажете мне в этом деле содействие, оно разрешится скорее. Можно также действовать через царевича Кичика-мир зу. Вы сами знаете, как лучше это устроить.

Маджд-ад-дин слегка наклонился и, полузакрыв глаза, размышлял. Он знал, как полезно поддержи-вать связи с торговыми людьми, и был убежден, что ему удастся устроить это дело. Однако он медлил с от ветом, делая вид, что разрешает трудный вопрос.

— Вы, разумеется, не пойдете к государю с пусты ми руками, — настойчиво продолжал Абу-з-зия. — Я приготовил большие подарки. Вам я тоже рад послужить.

Маджд-ад-дин и тут невыдал своих мыслей. Он заговорил о том, что государь или кто-нибудь из везиров могут, пожалуй, не согласиться.