Чтение онлайн

Главное: дочурка и родители находились в данный момент в относительной безопасности. Светульку не дадут в обиду Пашины гаврики. Папа с мамой скоро соберут вещички и погрузятся в поезд дальнего следования. Грозит им разве что нудный допрос, но никак не подписка о невыезде или более радикальные меры пресечения. Сын? Да, забегал утром, а где он теперь и чем занимается – неизвестно. Более того, незадачливый патруль, наделавший шума на всю округу, пришелся даже кстати: если родителей и задержат на некоторое время со следовательскими играми в вопросы и ответы, то мафиозное воинство ни за что не сунется в разворошенное осиное гнездо.

Поглощенный размышлениями, я не забывал зорко поглядывать по сторонам, чтобы не быть захваченным врасплох, как это едва не произошло на рассвете. Водка, выпитая на морозе, не туманила ни зрения, ни сознания, а лишь согревала кровь, все быстрее разгоняя ее по жилам.

Мирных граждан, расползающихся из подъездов по своим маленьким делишкам, я спокойно пропускал мимо, стараясь поворачиваться к ним спиной, чтобы не отсвечивать понапрасну ни физиономией, ни бутылкой. Что-то заставило меня насторожиться, когда в мою сторону медленно двинулась женщина того возраста и той наружности, когда ее уже называешь мысленно бабулькой, хотя вслух делать это еще что-то мешает.

– Бодров? – она замерла в двух шагах от меня, пытаясь разглядеть мое лицо, которое я начал воротить в сторону слишком поздно.

Пришлось обернуться:

– Слушаю вас.

Сначала я решил, что женщина видела по телевизору мой портрет, и даже заранее представил, как станет она голосить мне вслед, когда я буду вынужден начать новое стремительное отступление. Но получилось иное.

– Не узнаешь меня, Бодров?

Приглядевшись повнимательнее, я улыбнулся:

– Узнаю, Тамара Осиповна, конечно, узнаю. – Подумал немного и слукавил: – Вы не очень-то изменились.

– Врешь, Бодров, – сказала моя бывшая классная руководительница. – Как всегда, врешь.

У нас были с ней сложные отношения. Тамара Осиповна предрекала моим родителям, что я плохо кончу, что я грубый, разболтанный, совершенно неуправляемый. Я платил ей той же монетой: пакостил на ее уроках при любой возможности, изводил классную дерзостями, прогуливал занятия. Но, когда меня хотели отчислить из школы за выбитую челюсть физрука – я застукал его у замочной скважины девчачьей раздевалки, – именно Тамара Осиповна отстояла меня перед директором и педсоветом.

– Это была не ложь, а комплимент, – успокоил я бывшую классную.

– Что есть одно и то же, Бодров. Спиваешься помаленьку?

– Праздную, Тамара Осиповна.

– Что именно? Новый год по восточному календарю?

– Удачную сделку обмываю, – ответил я, слегка задетый учительским сарказмом. – Сто тысяч долларов. Вот денег, как грязи, девать некуда. – Я выгреб из кармана зеленую наличность и небрежно помахал импровизированным веером перед носом собеседницы. – Через два часа вылетаю в Лондон. Шекспиру от вас привет передать?

Лицо Тамары Осиповны покривилось, как будто я отвесил ей пощечину. Ей было больно, больно по-настоящему. Ведь она боготворила творца «Гамлета» и всю жизнь мечтала побывать в Королевском шекспировском театре в Стрэтфорде, где, как она благоговейно рассказывала, каждый год 23 апреля происходят юбилейные торжества. Ее мечта не сбылась. Англия давно стала совершенно доступной страной, но бывать там могли не постаревшие педагоги, а всякие нувориши. Племя младое, незнакомое, хлещущее по утрам водку, днем шляющееся по массажным и бильярдным, по ночам развлекающееся с гулящими девицами, а между делом ворочающее умопомрачительными деньжищами. Именно так представляла себе Тамара Осиповна современный бизнес, и я своей злой шуткой подтвердил ее худшие опасения. Если ей светило в конце жизни только одно волнующее путешествие – на кладбище, то я, здоровый балбес, один из тех, кого она в глубине души всегда считала вечными недорослями, мог наслаждаться жизнью и путешествовать по всему свету. Это сводило на нет все многолетние усилия и заботы Тамары Осиповны, превращало в ничто ее высшее образование, опыт, эрудицию, перевыполненные социалистические обязательства.

Вот что я прочитал в ее взгляде. И, осторожно тронув бывшую классную руководительницу за локоть, который она поспешила непроизвольно отдернуть, тихо сказал:

– Опять я вру – вы же меня знаете. На самом деле все не так, все шиворот-навыворот. – И с неожиданной искренностью добавил: – Знаете, я бы сейчас все отдал, чтобы опять оказаться в школе. Помните? Лохматый, вредный. А вы вся такая правильная, строгая. Согласились бы еще раз попытаться научить меня уму-разуму?

– Нет, – улыбнулась Тамара Осиповна. – Кого угодно, только не тебя.

Странное дело, это прозвучало совсем не обидно. И, улыбнувшись в ответ, я сказал:

– Как живете, Тамара Осиповна? По-прежнему с двоечниками мучаетесь?

– Нет. – Она покачала головой. – Торгую газетами на улице. Доходы невелики, зато всегда в курсе событий.

– Если я дам вам денег, возьмете? – угрюмо спросил я, заранее зная ответ.

– Нет. Нищенствовать я начну позже, когда совсем состарюсь. Но все равно спасибо. А ты стал другим, Бодров. Глаза у тебя нехорошие, недобрые глаза.

– Я и в школе не был добреньким.

– Нет, не в этом дело. Раньше ты злым притворялся, роль такую играл. А теперь стал таким на самом деле. Советую посмотреться в зеркало и сделать выводы. И водочкой не увлекайся. Честно говоря, не слишком приятно видеть своего бывшего любимчика в таком виде.

– Любимчика? – опешил я.

– Бывшего, – подчеркнула Тамара Осиповна и пошла прочь, опасливо семеня на скользких участках.

А я смотрел ей вслед, пытаясь понять, отчего это с любимчиком, если он даже бывший, не захотели попрощаться?

Металлическая дверь Марининой квартиры болталась не то чтобы нараспашку, но была слегка приоткрыта, и сверкающие клыки хитроумных замков бесцельно скалились в пустоту. На яично-желтом паркете прихожей лежала пятнистая туша дога, которого при жизни величали Джерри. У него была проломлена башка. Когда меня выводили под белы рученьки, дог был жив-здоров, хотя выглядел угнетенным после полученной трепки. Что произошло в квартире за минувшую ночь?

Переступив через собаку, я нашел ладонью ребристую рукоять пистолета, а потом двинулся дальше, стараясь делать это беззвучно.