Мяугав
Шрифт:
(Шум в зале нарастает.)
— Да! Вы не ослышались! Именно слетаются! Что бы там ни утверждали мои горе-коллеги! Им нравится чувствовать себя среди своих, таких же, им нравится подчеркивать свою ущербность! На Асте Ксоне их уже более пяти процентов населения! Это полноценная этническая группа! Там есть целые города, в которых нет ни одного здорового взрослого человека! Да, я не случайно отметил — «взрослого», дети у них рождаются нормальные… Отсюда, кстати, и растут ноги у легенды про Мяугав…
(Шум, крики, звуки потасовки.)
— …Да если бы хоть что-то подобное… Вот вы ученый, да? Вы способны представить себе условия, при которых население целой планеты…
(Шум.)
— …Кто там кричал про Милтонса? Милтонс преступник и сумасшедший! Это чушь! Ничего он не открыл! Уберите руки!.. Ген стабильности не мутирует, это же аксиома! Такой планеты просто не может быть! Стыдно, молодой человек! Ученый. А верите в сказки!..
— Выключи.
— Да ты что?! Там как раз только-только самое интересное начинается! Тебе что, совсем не любопытно послушать, как этот хрыч будет доказывать, что никого из наших малышей не существует?! А то, что мы видим на экранах, — вообще бред и суть галлюцинация! Хотя про Милтонса правильно сказано. Сволочь он, твой Милтонс!
— Милтонс не мой. Выключи. До начала работ полторы минуты.
— Ну так целых полторы еще, чего торопиться-то? Слушай, а давай отключим им защиту сразу, а? Еще на подходе! Слушай, ведь это идея! Давай попробуем! Может, вся эта хрень у нас только из-за того не получается, что мы с ними уже тут работать начинаем! Может, просто постепенно надо, медленно, по нарастающей, — и все будет тип-топ!
— Не будет. Пробовали.
— Когда? Я что-то такого не припомню!
— Зато я помню. И этого достаточно. Это еще с твоим предшественником было.
— Ну вот… всегда так! Только что-то придумаешь, как тебя…
— Не отвлекайся.
Скоро придет боль. Уже совсем скоро. Огромная, черная, неотвратимая, она заполнит весь мир. У нее остро заточенные лучи-иголки, о них так просто порезаться, они обжигают, лучше держаться от них подальше, лучше свернуться в клубочек и попытаться спрятаться…
Он сжался и заскулил.
— О, ты только посмотри, какой красавец! Просто роскошный щен!
Боли пока еще нет, но она будет. Точно будет, он знает это, это было уже. Много раз было. Хотя и не было. С ним не было. Но он помнит, он знает, боль всегда приходит, когда появляются эти руки. Огромные, страшные, сильные руки, они выхватывают тебя из безопасного и теплого логова, а за ними следом приходит и боль. Так было всегда. И прятаться от них бесполезно, хотя многие пытаются…
— Действительно, вполне перспективная особь.
— И только? Ха! Ты посмотри на его реакцию! Он же сквотнул моментально, когда другие и понять ничего еще не успели! И посмотри — как качественно! Ты не туда смотришь, ты на зубы его смотри!
Он тоже пытался спрятаться — тем особым образом, которым раньше прятался лишь по таким же особым сигналам старших. Самым важным сигналам, когда опасность слишком велика и никакие иные прятки не помогут. И раньше все получалось. Но на этот раз даже такая мера не сработала — мир перевернулся, но проклятые руки никуда не исчезли. И тогда, выгнув шею до хруста, он вонзил все свои мелкие и очень острые зубы в одну из ненавистных рук.
— Действительно, зубы качественные. И реакция.
— Ах ты… гаденыш! От ведь!.. Ты у меня забудешь, как кусаться! Да я все твои пакостные зубешки…
— Отпусти щенка, Эри. Задушишь. А он еще не прошел Испытание.
— От же тварь! Да не трогаю я его, успокойся! Что я, совсем, что ли… Испытание ему… Ну, мелкий гаденыш, держись! Я тебе устрою экзамен! Ты у меня полетишь, как фиброглас над Нью-Баден-Баденом!
— Эри, уймись. Убьешь ребенка.
— Ни фига! Только не его! Ты на зубы посмотри! У них вся семейка перспективная, очень высокие показатели, буквально на грани, я еще в прошлогоднем помете ожидал прорыва, но побоялся снять защиту. Может, и зря. Имели бы что предъявить, а не стояли бы теперь перед комиссией с голым задом…
— И что ты так бесишься? Он же не тебя укусил.
— Ха! Хотел бы я на это посмотреть! Попробуй он укусить меня — вот было бы весело! Не ему, конечно. Ну, держись, гаденыш…
— Если ты выйдешь за пределы рекомендованной нормы — я укажу это в рапорте.
— Зануда. Смотри! Видишь? Все в рамках! Можешь указать в своем рапорте хоть триста раз!
— В верхних пределах нормы.
— Но все-таки — нормы! Да пойми же ты — это оправданный риск! Я нюхом чую — у этого малыша получится! Посмотри, он какой! Красивый, сильный, наглый. У него просто обязано получиться! Если еще чуть-чуть ослабить экранирование…
— Эри, уймись.
— Ладно, ладно! Видишь — все, не трогаю больше! Можешь включать.
Боль.
Руки исчезли — и тут-то она и навалилась всей своей огромной черной тяжестью. Он знал, он помнил, что именно так все и будет. Но все равно — неожиданно. Огромный черный водоворот боли затянул его в самую середину, он падал, падал, падал, и больше в мире не было ничего, только эта черная боль и бесконечное падение. И тонкий пронзительный визг, впивающийся в барабанные перепонки. Он вонзается в уши, он высверливает голову изнутри. Этот визг… Кто-нибудь, прекратите, пожалуйста, кто-нибудь… Никого нет, только черная боль, и он сам пытается заорать, чтобы хотя бы так прекратить засилье этого мерзкого звука. И только тут понимает, что визг — его собственный.
А падение все длится, хотя прошло уже столько времени, что вроде бы больше некуда падать. Ужас его безграничен и безгранична черная боль. Наверное, в нее можно погружаться вечно. Все ниже и ниже. Только вот давит на грудь и потихоньку становится все труднее дышать. Как под водой, он это тоже помнит, хотя там и не был ни разу. Наверное, он упал очень низко, ниже поверхности озера, вот и трудно стало дышать. И сердце колотится где-то под самым горлом.
А падение все длится… и длится… и длится…