Мстислав
Шрифт:
Помолчав, прошёлся взад-вперёд по горнице, потом снова остановился, заговорил:
– По твоей силе быть бы тебе, Пров, оратаем, да не смерд ты родом, а боярский сын, и негоже боярскому сыну за соху держаться. В купцы хитростью не вышел, в ушкуйники - душа добрая… Обида есть, что по делам твоим не выкрикнут тебя новогородцы моим преемником. Слаб умом ты. Скорблю… Видно, быть те, Пров, гриднем в большом боярском полку, и о том князя Ярослава просить буду. Желаешь ли того?
Пров помялся, пожал плечами. Гюрята нахмурился:
– Иного дела не вижу, к чему тя приставить, а посему, есть ли желание, нет, как велю, так тому и быть. А теперь уйди, отдохнуть хочу.
3
И в мыслях не держал Илларион, что за Любечем его подкараулят горясерские челядинцы. По велению боярина схватили они пресвитера, привезли в Киев, кинули в клеть.
В ту же ночь явился к Иллариону Горясер, уселся на лавку, стал выспрашивать, зачем ходил в Новгород. У пресвитера ответ один: к архиепископу Феопемту послан архиереем Анастасом.
Не верит боярин, снова тот же вопрос задаёт.
Наутро пришёл князь Святополк, бледный, глаза злобным огнём горят. Подскочил к прижавшемуся к стене Иллариону, обрызгал слюной.
– Ты, поп, был моим духовником, теперь же врёшь, изворачиваешься.
Задохнулся, дёрнул ворот рубахи. Хватил открытым ртом воздуха, снова закричал пронзительно:
– Всё одно заставлю сказать правду!
И принялись с Горясером да двумя подручными гриднями пытать пресвитера с пристрастием, глаза выкалывать. Не выдержал Илларион боли, взвыл и признался, что по указу Анастаса ходил к князю Ярославу.
Выбежал Святополк из клети и, как был раздетый, без шубы и шапки, помчался по талому снегу на архиерейское подворье. Встречный монах-чернец шарахнулся от князя, перекрестился.
Анастас собирался в церковь, когда в палаты ворвался Святополк. Руки и рубаха в крови, лик безумный. Архиерей отшатнулся к ложу, оцепенел от страха. А Святополк подступил к нему, страшный, и шепчет:
– Так ты Иллариона к Ярославу посылал, с недругом моим сносишься?
– Кто сказал тебе о том?
– выставил Анастас пятерню, будто прикрываясь.
– Зачем поверил словам облыжным?
– Не-ет, - помахал пальцем Святополк и засмеялся.
– Сам Илларион в том сознался. Видишь руки? На них пресвитера кровь. Теперь он ослеп, как крот, и валяется в клети…
– Врёт, врёт, Иллариошка, пёс шелудивый, - гневно постучал посохом Анастас.
– Самолично ходил он к Ярославу, и за то буди ему анафема! Вырви его собачий язык!
Но Святополк не слышал, упал, забился в приступе, изо рта слюна пеной. Анастас дверь открыл, позвал монаха. Тот принёс корчагу с настоем шиповника, уложил князя в постель и, расцепив зубы, влил в рот.
Присев на край ложа, Анастас положил горячую ладонь на лоб Святополку, заговорил тихо:
– Как мог ты, сын, поверить такому? Не я ли был твоей защитой пред князем Владимиром, не моя ль молитва за тебя неслась к Господу?
Голос у архиерея вкрадчивый, так и лезет в душу. Притих Святополк, а Анастас не умолкает:
– Силён искуситель, и явился он к тебе в образе Иллариона. Не давай ему веры, ибо сети его паучьи расставлены на человека слабого. Ты же есть князь! Внемли слову пастырскому и чти сан духовный.
И поднялся, надел клобук.
– Пойдём, сын, помолимся Господу.
Святополк поднялся, покачиваясь, пошёл следом.
Под санным полозом тает рыхлый снег, чавкают копыта коней, отбрасывая воду и мокрые снежные комья. По сторонам тёмные леса сменяются полями, холмами, оврагами. Осевший снег вот-вот растает и оголит землю.
За возком скачет полусотня шляхтичей, верных рыцарей княгини Марыси. Отдёрнув шторку, она смотрит из-под полуприкрытых ресниц, и лицо её печально…
Знакомая дорога. Ведёт она из Польши на Русь и из Руси в Польшу. Шестой раз едет Марыся, и не в последний ли? Провожая жену, Святополк говорил: «Ярослав грозит мне. Пусть король придёт на помощь».
Но Марыся знала, отец не поведёт больше воинство на Русь. Он взял себе, что хотел - и Червень и Перемышль, и даже молодую жену.
Когда он покидал Киев, то сказал Марысе: «Я прогнал Ярослава, пусть Святополк отныне сам думает о себе».
Сколько лет мечтала Марыся быть великой княгиней. Это внушали ей отец и покойный епископ Рейнберн. Но когда всё сбылось, поняла: не сидеть Святополку на киевском столе. Не взял он ни храбростью, как тмутараканский князь Мстислав, ни умом и пристрастием к книжным премудростям, как Ярослав. Отроду злобен Святополк и труслив.
Епископ Рейнберн учил Марысю, что трусость и злоба способны породить коварство, оно поможет Святополку овладеть Киевом. Марыся - дочь своего отца, коварного Болеслава, хорошо запомнила эти слова. Она внушала Святополку, что ему быть единоличным князем во всей Киевской Руси, и радовалась, когда по Святополкову указу извели братьев. Но почему он не послал убийц к Ярославу? И Марыся не мыслила, что Ярослав, сидя князем в богатом Новгороде, станет оспаривать киевский стол…
Она задёрнула шторку, откинулась на подушки и в который раз говорит сама себе, что не вернётся к мужу, если тот не осилит и не убьёт Ярослава. Ибо, пока жив новгородский князь, не будет покоя Святополку.
Вещая весну, прилетели из тёплых краёв скворцы, засвистели, защёлкали на голых ветках. Потом как-то сразу выгрело солнце и не стало ночных заморозков. Сошёл снег с земли, звонко отстучала капель, весело отжурчали и пересохли быстрые ручьи, наполнив и без того полноводный Днепр.
Земля парила.
Робкими стрелами вытыкалась первая трава, и, набухая, лопались почки деревьев. Вдруг, после первого дождя, всё незаметно зазеленело, ожило.
От верховий Днепра с последними льдинами дошла в Киев весть, что ладьи князя Ярослава отплыли из Новгорода, а сушей ведут дружины воевода Добрыня и Александр.