Морок
Шрифт:
— М-да-а… Красивая… Удобненькая…
Казалось, сержант забыл о военнопленном.
— Тут ещё к ней должен штык-нож пристёгиваться. — Продолжил рассуждать вслух Мишин. — Ага… Вот он… Створ для ножа…Только, на хрена, он здесь нужен? Для калаша понятно… Необходим. А с винтовкой, если пошёл колоть? От ударов и тряски, и оптика собьётся; и настройки прицела — козе в трещину… Да, Зоря?
— Да, перебор! — Согласился Вадим.
Ему тоже дико показалось прищёлкивать к ювелирно настроенной «оптике» штык-нож. Опытные бывалые снайпера носят свой профессиональный инструмент в специальных чехлах, дабы уберечь его от случайного удара. А тут рукопашная. Смех и только…
— Явный перебор. — Подчеркнул Мишин, вновь раскладывая приклад.
Внезапно, в лице его что-то изменилось. Сержант замер, словно на оружии заметил опасную растяжку. Взгляд его сканировал что-то на прикладе.
— На этой «оптике», ты работал? — Он поднял лицо, и воткнул взгляд в глаза прибалта. Взгляд этот не нёс ничего доброго. Чего там Мишин увидел, что враз изменило его настроение? Брови хмуро сдвинулись в жёсткую складку над переносицей, на скулах заиграли желваки.
— Не-ет. На д-другой.
Сержант аккуратно опустил «сэвэдэшку». Взял в руки другую, рядом лежащую винтовку. Разложил приклад. Упёрся глазами.
Что-то произошло. Что-то в воздухе поменялось. Совершенно пустопорожний трёп Мишина, и его комментарий по поводу оружия… Всё это исчезло в секунду. Сейчас нечто недоброе исходило волнами от Мишина и эту энергетику почувствовали все. Вадим взглянул на контрактника и поразился… Ещё недавно, волнующийся эстонец, или кто там, латыш? Ещё недавно разговаривал, беспокоился о своей судьбе. Был живой… Он и сейчас был не мёртвый. Но… До живого не дотягивал. Бледный, бледнее некуда, он стоял сейчас нереально белый. И даже губы его вровень с лицом побелели. А глаза… В глазах стоял жуткий страх, давно за пределами панического… За страхом читалась обречённость. Это было видно, и Вадим сам не верил, что это можно читать… Когда-то, от кого он слышал, что у человека незадолго перед тем, как ему умереть, либо погибнуть, на лице появляется характерный рисунок. Своеобразная печать смерти. И тот, кто эту печать разглядеть умеет, недвусмысленно знает, что владелец такого рисунка доживает последние дни, часы или минуты. Сейчас Вадим понимал, что это не выдумки.
— Не убивал, значит, говоришь…
Голос Мишина был глухой, а тон был с подтекстом скрытой угрозы. Он аккуратненько положил вторую винтовку и повернулся к наблюдавшим. Ситуацию прочувствовали все. Воздух стал тяжёл. Так бывает в преддверии грозы. В руке сержанта вновь появился кинжал.
— Не убивал? Не виноват?
Он медленно надвигался на снайпера. Как сама неотвратимость. Как скорый суд и приговор.
— Это не я… Это Ильван… Он и себе, и мне…
«Что он там увидел». — Мучился загадкой Вадим.
— Ильван их ставил, чтобы я их оправдал после…
Мишин подобрался вплотную к говорившему, и ненавидяще прожигал того глазами.
— Я г-говорил Ильвану, н-не н-надо… Это же фикция. Ведь я ж, ещё ник-кого не… Н-не… А он: «отработаешь, всё, что я п-по-поставил».
— Всть-ю-у-ть — Кинжал коротко свистнул, разрезая воздух, а вместе с ним, попутно, разрезая горло прибалта. Тот засипел, издавая булькающие звуки, обмяк телом, стал валиться вперёд и набок. Распаханное клинком горло, толчками выхлёстывало кровь. Удар был сильный. Наотмашь. Несколько капель с ножа слетели и ударились в стоящего неподалёку Бравина. Тот спешно, с миной брезгливости, начал оттирать лицо. Остальные окаменели. Картина была ещё та. Контрактник лежал, щедро заливая кровью пол. В конвульсии дрыгал ногами. А потом и агония прекратилась. Всё закончилось.
Вадим стоял недвижно, оцепенев, как многие. Только икры ног натужно гудели, словно аккумулируя пережитое зрелище. Затяжную тишину прервал чей-то вздох. То был Монгол, стоявший с принесёнными камнями в руках. Вздох как сигнал вывел группу из транса, но не прервал молчание. Все, в единодушном молчании, ждали объяснения. Смерть врага, безусловно, подразумевалась изначально. Без вариантов. Ну, чтобы так…
Мишин не спешил с ответом. Он подошёл к окну. Спиной ко всем, постоял с минуту. Потом наклонился, взял винтовку. Ту, что рассматривал последней.
— Вот здесь, — начал он, показывая пальцем на приклад. — Они делали насечки. Маленькие, аккуратные царапинки. Непосвящённый в тему, может и не понять…
Сержант подошёл к Вадиму, поднося на обозрение приклад. Потом пошёл к остальным, не переставая говорить.
— Каждая такая царапинка — это стопроцентная смерть нашего солдата. Это точное попадание. Это зачёркнутая жизнь. Можно просто помнить, сколько ты ухлопал людей. А можно вести протокол чужих смертей на своём оружии. Для чего они это делают? А просто так… Для куража. Для того чтобы потом, похвалиться своим послужным списком.
Он обошёл всех ребят, демонстрируя рукопись врага, остановился подле зарезанного им латыша.
— Этот падла, божился, что никого не убил. — Мишин пнул труп. — А у самого семь насечек. А будь, даже одна… Я бы его расписал так же беспощадно! На первой винтовке этих насечек сразу не сосчитать. Тот сволота в прихожей легко умер. Я бы его по каждой жизни спросил. Обидно, пацаны, не то, что нас прицельно расстреливают. На войне смешно обижаться. Ведь мы тоже убиваем. Обидно другое. Они своими понтами, своими корябинами, нас как овец считают. Словно в тире сидят, суки… Где им за количество плюшевый мишка обломится…
Сержант достал смятую, позаимственную некогда у Бравина, пачку «Родопи». Нервно закурил. Глубоко втянул, подольше задерживая в себе. Потом выдохнул, и уже спокойней продолжил:
— А знаете, что я про них ещё знаю. — Он кивнул на контрактника. — Многие из этих, подходят к делу весьма предприимчиво. Скажем, вылез наш боец по неосторожности из укрытия. Попал в окошко прицела. Казалось бы, бери его… Чего проще. Нет! Снайпер стреляет в колено. Наш орёт благим матом. Другой боец спешит ему на помощь и получает пулю в лоб. Цинично, скажите вы? Кто бы спорил. Зато показатели высоки. Вместо одной насечки, две. Математика, бля…
Он сплюнул и уже спокойно произнёс:
— А теперь, кто нибудь из вас, может мне в лицо сказать, что я поступил с врагом жестоко? Неправильно, а?!
Мишин обвел взглядом бойцов. Видимо, ему было важно понять настроение солдат.
— Липецк! Ты! Неправильно я поступил?! Говори!
— Вы поступили правильно. — Залужский смотрел прямо, не опуская глаз.
— Ивановец?!
— Правильно.
— Монгол?!
— Да, справедливо…
— Ну, вас, Бравин и Зорин, я спрашивать не буду. Надеюсь, хорошо запомнили, что видели в административном здании?!