Чтение онлайн

— Я стал нормальным — как остальные. Как это случилось? Я знаю об этом не больше, чем о том, как я был рожден. Без видимых причин и помимо воли. Спрашивай меня о чем хочешь. Я приехал, чтобы ответить на любые вопросы, поскольку не мог написать подробно в письме. Но письмо я написал, потому что это правда.

— Правда, говоришь?

— Правда, и еще раз правда.

— Ты говоришь, что теперь не любишь мужчин, только женщин?

— И мужчин люблю, и всегда буду любить, Морис, но в подлинном значении этого слова.

— Все так внезапно.

Он тоже держался обезличенно, но со стула не слез. Его ладонь лежала на голове Клайва, пальцы касались повязок, а настроение менялось с веселья до тихой тревоги. Он не рассердился, не испугался, он хотел одного — исцелить. А Клайв сквозь отвращение вдруг подумал, до чего разрушительно торжество любви и какой смешной и ничтожной может быть сила, что правит Человеком.

— Кто виноват в том, что ты переменился?

Клайву не понравилась сама форма вопроса.

— Никто. Перемена во мне чисто физиологическая.

И он начал излагать свои переживания.

— Ясно, виновата сиделка, — задумчиво проговорил Морис. — Хоть бы ты раньше мне сказал… Я знал, что-то не так, и на многое думал, только не на это. Вот видишь, как скверно получается, если всё держать в секрете. Надо рассказывать, рассказывать, рассказывать… Конечно, если есть кому. Как нам с тобой. Если бы ты со мной поделился, теперь был бы в полном порядке.

— Почему?

— Потому что я привел бы тебя в порядок.

— Как?

— Увидишь, — сказал он с улыбкой.

— Это совершенно бесполезно… Я изменился.

— Может ли леопард изменить свои пятна? Клайв, у тебя путаница в голове. Это часть общего состояния твоего здоровья. Сейчас я не волнуюсь, потому что у тебя цветущий, даже счастливый, вид. А потом и все остальное выправится. Я понимаю, ты не рассказывал, потому что боялся причинить мне боль, но у нас прошлое, которое нас бережет. Ты должен был рассказать. Тебе больше некому довериться. Ты и я — мы оба вне закона. Мы будем лишены всего этого, — он обвел рукой мещанскую обстановку комнаты, — если про нас узнают.

Клайв простонал.

— Но я изменился. Я изменился.

Мы способны понять лишь то, что доступно нашему опыту. Морис мог понять путаницу в голове, но не перемену.

— Тебе только кажется, что ты изменился, — с улыбкой сказал он. — Я тоже так думал, когда здесь гостила мисс Олкот, но все это прошло, когда я вернулся к тебе.

— Я себя лучше знаю, — сказал Клайв, распаляясь. Он освободился из объятий Мориса и встал со стула. — Я никогда не был таким, как ты.

— Ты и сейчас такой. Помнишь, я тоже делал вид, что…

— Разумеется, помню. Не будь ребенком.

— Мы любим друг друга и знаем об этом. Но что тогда…

— Ой, ради Бога, Морис, придержи язык. Если я кого-то люблю, так это Аду. — И он добавил: — Я упомянул о ней совершенно случайно, так, для примера.

Но Морис как раз и понимал только примеры.

— Аду? — спросил он изменившимся голосом.

— Просто чтобы обрисовать, как обстоят дела.

— Но ты с ней едва знаком!

— Не меньше, чем с сиделкой или с любой другой женщиной, о которых упоминал. Как я уже сказал, важна не конкретная личность, а ориентация.

— Кто был дома, когда ты приехал?

— Китти.

— Но ведь Ада, а не Китти!

— Да, но я не имею в виду… Не будь глупым.

— Что ты хотел сказать?

— Во всяком случае, теперь тебе понятно, — сказал Клайв, пытаясь оставаться безличным и переходя к утешительным словам, коими должна была завершиться его речь. — Я изменился. И я хочу, чтобы ты понял: эта перемена не зачеркивает всего того, что есть подлинного в нашей дружбе. Ты мне бесконечно дорог — более, чем кто-либо другой. — (Произнося это, он этого не чувствовал.) — Я бесконечно уважаю тебя и восхищаюсь тобой. Душевные качества, а не страсть — вот подлинные узы.

— Ты разговаривал с Адой перед тем, как я вошел? Ты не слышал, как подъехала моя машина! Почему Китти и мама вышли, а вы не вышли? Вы должны были услышать шум. Знал же, что я ради тебя бросил все дела! Ты мне ни разу не звонил, не писал, не возвращался из Греции. Вы часто с ней любезничали в прошлые приезды?

— Кончай, старина. Я не терплю допросов.

— Ты же сам сказал: спрашивай что хочешь.

— Но не про твою сестру.

— Почему нет?

— Говорю, замолчи! Вернемся к тому, на чем я остановился. Душевные качества — вот подлинная связь между людьми. Нельзя построить дом на песке, а страсть — тот же песок. Нам нужен фундамент…

— Ада! — позвал Морис, вдруг что-то задумав.

Клайв в ужасе вскричал:

— Для чего?

— Ада! Ада!

Клайв ринулся к двери и запер ее.

— Морис, не может все кончиться так… только не ссорой, — умолял он. Но как только Морис двинулся с места, он вытащил ключ и сжал его в кулаке, ибо в нем, наконец, пробудилось рыцарство. — Ты не можешь впутывать женщину, — пыхтел он. — Я этого не допущу.

— Отдай.

— Я не могу. Не делай хуже. Нет… нет.

Морис угрожающе на него надвигался. Клайв увернулся; они бегали вокруг стула, шепотом оспаривая ключ.

Враждебно столкнулись, затем навсегда разошлись. Ключ упал между ними.

— Клайв, я тебя ушиб?

— Нет.

— Любимый, я не хотел.

— Все в порядке.

Они посмотрели друг на друга — прежде чем начать новую жизнь, каждый свою.

— Какой конец, — всхлипывал он, — какой конец.

— И правда уж лучше ее любить, — вымолвил Клайв, сильно побледнев.

— Что теперь будет? — спрашивал Морис, утирая усы. — Я погиб…

Поскольку Ада стояла в коридоре, Клайв вышел к ней: отныне первым долгом — Женщина. Успокоив ее расплывчатыми словами, он направился обратно в курительную, но их уже разделяла запертая дверь. Он слышал, как Морис выключил свет и тяжело опустился на стул.