Чтение онлайн

— Побегай… Это тебе не самогонные аппараты ломать! А меня не тронь — я на город не хаживал!

И действительно, никто к Васе Пятиалтынному не заглянул. Да вообще жизнь, взбаламученная восстанием, постепенно утихла. Люди старались забыть о непоправимо жутком вчера, вернуться к делам и заботам трудовых будней.

Ефим лежал целыми днями без движения, прислушивался к голосам на деревне. Он безошибочно определял, чем занимались жердевцы. Работы, сменявшие одна другую, будто листочки календаря, приближали неотвратимую осень. То с поля доносился звон косарей и характерное стрекотание жаток. Потом заскрипели подводы, груженные снопами… Мощным гулом отозвались им на токах молотилки, яростной дробью ударили цепы. — Как там дома? — спросил однажды Ефим.

— Петрака зарыли. А меньшой — на манер твоего — в бегах, — проворчал старик. — Аринка, сказывают, побывала в тюрьме. Нашкодила с Клепиковым, дуреха!

Ефиму хотелось узнать о здоровье отца. Вася Пятиалтынный догадался, мотнул серой бородой:

— Емельяныч поправился, бог дал. Привезли. Чахлый дюже — подкормить бы, да все выгребли и Мархавка от рук отбилась. Лается, камнями в окна пуляет!

— Изведут батю комбедчики…

— Толкуй! Сейчас у них новых бед на семь лет! Старое быльем поросло!

Разноголосо кричали грачи, кружась над деревней и скопляясь в огромные стаи для дальних перелетов. По утрам на омшаник пробирались заморозки, стонал и выл северный ветер. Затем выпал снег.

Ефим пробовал вставать… Нет, силы покинули его и, должно быть, надолго. Рана гноилась. Предстояли тяжкие месяцы борьбы с недугом. Зачем? Не проще ли разрядить маузер в висок?

Он потянул из кобуры светлую костяную ручку, привычным движением дослал патрон… Черт возьми, до чего просто решается запутанное дело!

Но кто это там? В просвете приоткрытой двери ссутулилась фигура Васи Пятиалтынного. Глаз лукаво прищурен, на одутловатом лице пьяная ухмылка.

— А почему, пропащая ты голова, о семье не спросишь? — придвинулся старик. — То есть, о собственной семье? Пущай жена — не жена, а от родной кровинки не отказывайся!

— Чего? — не понял Ефим.

— Настька тебе дочь принесла, вот чего! Не слыхал? Поздравляю! Давай-ка, по христианскому обычаю, горло промочим!

И поднес наполненный первачом стакан. Ефим медленно, дрожащей рукой, заложил маузер обратно в кобуру. Взял стакан и выпил до дна.

— Молодец! — восхищенно крякнул одноглазый. — Это ли не лекарство? Толкуй! Фруктовая — из виндерок — мертвых подымает! Только ею и выправил тебя! А дочь, ей-богу, хороша! Видел нынче — приехали к Тимохе Жердеву всей оравой.

Он махнул рукой, хмелея:

— Пущай будет дочь! Какой убыток? Теперь на кажную живую душу земли поровну дают!

Отвернувшись, Ефим не слушал… Сдавил руками голову, затих, плечи мелко вздрагивали. Он лежал весь день и вечер, не проронив ни звука. Потом попросил дядю привести к нему Аринку. Пошептался в темноте с сестрой и снова замолк.

Ночью Вася Пятиалтынный пришел по привычке наведаться, но Ефима не застал.

Шумели клены и березы в ночных аллеях, выбеленных первым снегом. За темным оврагом стонала под натиском ветра дубовая роща. Над прудом качал ветвями, осыпая звонкое серебро инея, старый барский сад.

Хрустальной зыбью подернулась вода, отражая стройный бельведер и пышную колоннаду богатого дома. Когда-то из тех громадных окон лился ровный свет, слышались звуки рояля, и все казалось таким легким и безмятежным. Но сейчас в комнатах стояла плотная тишина, пахло густо осевшей пылью, разлитым керосином и мышами.

Агроном Витковский, плотный мужчина, с песочной бородкой и закрученными в колечки усами, вышел на веранду. Его выпуклые глаза смотрели на пруд. Он прислушивался к необъятному разнообразию звуков, рожденных суровой завьюженной природой.

Издали порывом ветра донесло конское ржание… Витковский, оглянувшись на дорогу, замер. Он безотчетно волновался каждую ночь. Ждал чего-то, не выпуская из рук двустволки.

«Нет, вероятно, проехали стороной, — решил агроном, не слыша больше конского ржания и приближающегося топота. — Ох, измучился я здесь… Ни минуты покоя! Хоть бы выгоняли меня отсюда, что ли! Рано ли поздно это случится!»

Он собирался уже вернуться в дом, когда возле стены метнулась человеческая тень… Витковский тороплива поднял двустволку.

— Кто там? — окликнул глухим от волнения голосом. Наступила зловещая тишина. Ветер унесся в поле, и только на обледенелых ступенях веранды бились какие-то остатки от недавнего листопада.

Затем из сумрака ночи почти спокойно прогудел низкий баритон:

— Это вы, Григорий Варламович?

Агроном вздрогнул… Он сразу узнал этот баритон, но не смел поверить! Не опуская ружья, стоял в полнейшей растерянности… Тогда на веранду быстро поднялся человек, и Витковский чуть не вскрикнул, увидав перед собой Гагарина.

— Почему бы вам не отозваться? — с некоторым изумлением произнес Гагарин.

— Руки-ноги отнялись… Серафим Платонович… — Витковский пятился к двери. — Пожалуйте в комнаты, здесь нельзя… Ах, боже мой! Да ведь слух-то был..

Гагарин, не отвечая, открыл дверь в жарко натопленную комнату. В темноте прошел через зал, сбросил на попавшийся стул пальто и шапку.

— Спустите шторы, Григорий Варламович, и зажгите свет!

— Сию минуту…

Когда свет керосиновой лампы упал на обветренное лицо и крупную фигуру Гагарина, управляющий снова ахнул и стал расспрашивать о чудесном спасении,

Гагарин поморщился.

— Вы удивлены, почему я не на том свете вместе с работниками моего штаба? — заговорил он, раскуривая папиросу и красноватыми от бессонницы глазами отыскивая на столе пепельницу. — Уверяю вас—простая случайность! Я отправился в передовую цепь, где началась паника. Бил из орудий бронепоезд. Смотрю, взял в «вилку» дом фабриканта Домогацкого… Ну, возвращаться уже не было смысла. Возникший пожар довершил произведенные разрушения.

— А слух… ваша фуражка…

Гагарин сухо рассмеялся. Видимо, история с фуражкой столько же забавляла его, сколько морочила головы остальным людям.