Чтение онлайн

Сабуров сделал для своего незадачливого ученика почти невозможное: предварительно заручился поддержкой своих собственных друзей и почитателей (на кафедре их было немало) и на защите выступил с блестящей речью, в которой, кроме лестных научных оценок, присутствовал яркий моральный акцент. Он призвал коллег отрешиться от эмоций, насколько это возможно, и не ломать судьбу талантливому человеку из-за его скверного характера, который в первую очередь вредит ему самому. Напомнил, что все на свете суета сует, кроме ее величества Науки, которой все они преданно служат. Неожиданно это подействовало: тайным голосованием диссертация Митрофанова прошла с перевесом в два шара.

На банкете Гаврюша, изрядно нагрузившись, поблагодарил учителя в присущей ему хамоватой манере. Обведя взглядом пирующую кафедру, цинично заметил: «Паноптикум, не правда ли, Иван Савельевич? Мою диссертацию большинство из них, разумеется, приняло на свой счет. Еще бы! Ранние признаки паранойи. И вот от таких людишек иногда зависит судьба открытий! Однако спасибо за поддержку, хотя, полагаю, справился бы и сам».

Через год Гаврюша Митрофанов перевелся в Институт Сербского с прицелом на место заведующего отделением, и всякие отношения между ними прервались. А когда началась вся эта заваруха по перекройке старушки-России на западный манер, тут уж и вовсе привычные связи нарушились у всех. Удалые реформаторы один из первых сокрушительных ударов нанесли именно по отечественной науке. Научные центры валились, как грибы, подточенные червями, создатели супертехнологий и глобальных проектов спешно переквалифицировались в жестянщиков, а те, кто порезвее и посмышленее, паковали чемоданы и разбегались по всему миру, как крысы с тонущего корабля. У старшего поколения, в котором сверкало целое созвездие блистательных имен, осталась одна забота, как заработать на хлеб насущный и худо-бедно обеспечить надвигающуюся старость. Всего несколько лет понадобилось, чтобы превратить грозный, могучий интеллект страны в копоть и пыль. Дольше всех сопротивлялся военно-промышленный комплекс, но и его дни были, по всей видимости, сочтены.

Издали Сабуров все же следил за успехами бывшего ученика по публикациям в медицинских вестниках и огорчился, когда узнал, что тот оставил прежнюю тематику и перебросил мослы в коммерческую психушку. Это означало, что, подобно тысячам других, сломался и Гаврюша Митрофанов.

Психушка «Белая дача» была не обычным медицинским стационаром для лечения больных с нарушениями психики, а скорее неким пересыльным пунктом, отстойником для господ, потерпевших поражение в беспощадной борьбе за капитал. Подобные заведения оказались совершенно необходимы для обновленной, свободной России, прорубившей очередное окно в Европу. Этакий престижный хоспис для богатых людей, еще вчера с презрением взиравших на мельтешение черни, а сегодня вдруг приговоренных на списание более удачливыми побратимами. Простой человек, бывший совок, о таком приюте, как «Белая дача», мог только мечтать: пребывание здесь стоило пятьсот долларов в сутки. Палатными врачами работали светила медицины, профессора и доктора наук, и если верить телевизионной рекламе, в этом замечательном, суперсовременном центре здоровья, находящемся под покровительством Сороса, ставили на ноги самых безнадежных больных, избавляя от психозов, депрессии, шизофрении, паранойи, болезней Паркинсона и Альцгеймера, попутно излечивая онкологию и СПИД, не говоря уж о таких пустяках, как малазийская гонорея и эпилепсия. Все это стало возможным благодаря прямым связям «Белой дачи» с ведущими медицинскими центрами в Мичигане и Филадельфии, а также беспошлинным поставкам патентованных медикаментов, виагры и акульего хряща. Самое забавное, что некоторые известные бизнесмены, ввиду неизбежного ареста, являлись в клинику добровольно, и тот факт, что ни один из обитателей «Белой дачи» не возвращался оттуда живым, их ничуть не смущал: это как раз вполне укладывалось в фантасмагорическую логику рыночного бреда.

Сабуров принял решение и, полистав телефонную книжку, нашел номер коммутатора «Белой дачи». Еще минут десять ушло на то, чтобы связаться с Гаврюшей Митрофановым. Наконец в трубке зазвучал ничуть не изменившийся, грубый, хамский голос бывшего ученика.

— Проще дозвониться до президента, чем до тебя, Гавриил Стефанович, — попенял Сабуров, едва поздоровавшись. — У вас там что теперь, филиал КГБ?

Узнав учителя, Гаврюша обрадовался:

— Сколько лет, сколько зим, Иван Савелич? Как здоровье, как детишки? Слышал, колдовством занялись? Предсказываете будущее?

Доктору не хотелось продолжать разговор в легкомысленном тоне, тем более уж кто-кто, а Гаврюша прекрасно осведомлен, что у него нет детей. Своеобразный все же человечище. Ни одной фразы не произнесет без подковырки. Сабуров медлил обратиться с просьбой, неизвестно, какая последует реакция — Гаврюша непредсказуем. Обменялись, как водится в таких случаях, малозначащими репликами, и вскоре Митрофанов сам перевел разговор в нужное русло.

— Кстати, Иван Савелич, я ведь тоже собирался звонить.

— Верится с трудом, мальчик мой.

— Истинная правда… Как-никак, некоторым образом я ваш должник, а Гаврюша долги привык отдавать. В той шарашке вы единственный человек, с которым мне удавалось найти общий язык.

— Это верно. На остальных ты все больше лаял.

— Иван Савелич, только чистосердечно Каково ваше материальное положение? Думаю, не ахти?

— Как у всех бывших… Звезд с неба не хватаем.

— Есть возможность немного подработать.

— Ну да? Неужто в хваленом центре здоровья?

— У вас есть возражения? — В вопросе Гаврюши прозвучала незнакомая нотка — враждебность? Не привычное хамство, а именно враждебность. Или настороженность, несвойственная ему прежде.

— Избави Бог, Гавриил Стефанович. Никаких возражений. Польщен. Искренне польщен. И что за халтурка?

— Ничего особенного. — В голосе Гаврюши явное облегчение. — Раз-два в неделю подъехать на консультацию. Чистая формальность. Нагрузка минимальная. Но платят, в общем, неплохо.

Не дождавшись никакой реакции, добавил:

— За час надувания щек — минимум триста баксов. Плюс кормежка. У нас неплохая столовая.

— Ого! — восхитился Сабуров. — А максимум сколько?

— Зависит от того, как потрафите здешнему начальству, — и снова незнакомый блудливый смешок.

«Удивляться нечему, — с грустью подумал Сабуров. — Прилепили тебе каинову печать, братец. Да и я ничем не лучше». Вслух произнес растроганно:

— Спасибо, Гаврюша, что вспомнил про старика… В таком разе у меня тоже есть маленькая просьба.

— Да?

— Хотелось бы повидать одну вашу пациентку. Это трудно?

— Не думаю… Кто такая?

— Берестова Анна Григорьевна… Поступила около месяца назад.

После короткой паузы Митрофанов сухо спросил:

— Чем вызван интерес, Иван Савелич?

Соврал Сабуров непринужденно:

— Чистое совпадение. Прочитал о ней в судебной хронике… Прелюбопытный случай. Я тут готовлю статью для немцев, аккурат укладывается в материал. Но если затруднительно, то…

Вторая пауза длилась дольше первой, и ответ прозвучал еще суше:

— Полагаю, Иван Савелич, вы понимаете, что нашим пациентам вряд ли можно помочь? Специфика, так сказать, производства.

— С какой стати я должен кому-то помогать? Опомнись, Гаврюша. Самому бы кто помог.

— Хорошо… Когда хотите подъехать?

— На какой она стадии?

— На переходной, предпоследней.

— Ага. Так я бы прямо сегодня и подскочил. Часиков в пять годится?