Метро
Шрифт:
Гарин по-прежнему молчал. Это был сегодняшний, настоящий Гарин. И плечи у него были вовсе не понурыми – крутыми и широкими, как всегда. Как и положено им быть.
И такой Гарин нравился Ирине все больше и больше.
Машина еще какое-то время дергалась и виляла из стороны в сторону, но скоро это прекратилось, и она стала уверенно набирать ход.
Двадцать первое сентября. Москва. Полдень.
Гарин заглянул в комнату Ксюши. Дочка спала, отставив далеко в сторону правую руку, на которую был наложен гипс.
Он постоял на пороге, прислушиваясь к ее прерывистому дыханию. Девочка вздрагивала во сне: наверное, заново переживала события сегодняшнего дня. Он и сам переживал.
Гарин аккуратно закрыл за собой дверь и вернулся к Ирине. Он сел рядом с ней на диван, обнял и поцеловал в шею – туда, где непослушные волосы завивались тонкими колечками.
Она крепко сжала его руку.
– Андрей, я… – но он прервал ее.
– Не надо. Просто дай шанс. Мне и – себе.
Ирина мелко закивала.
– Да… да…
– Вот и хорошо. – Гарин снова потянулся губами к ее шее, и в это время раздался телефонный звонок.
Он встал с дивана и взял трубку.
– Да?
Звонил Островский. Голос у старика дрожал.
– Андрей Дмитриевич! Голубчик! Господи, как же я рад вас слышать! Скажите честно: с вами все в порядке?
– Более или менее, – ответил Гарин. – Спасибо за беспокойство.
– Ой, ну слава Богу! Простите старика, что не позвонил раньше. Не поверите – ни минуты свободной не было! Вы помните Ремизова?
Который с лихорадкой неустановленной природы?
Гарин насторожился.
– Что с ним?
– Ой, – Островский вздохнул. – Это не телефонный разговор. Я даже боюсь об этом говорить. Знаете, как раньше? Гонцов, приносящих дурные вести, сажали на кол. Вот и я ощущаю некоторый дискомфорт в одном месте. С самого утра.
– Что случилось, Владимир Николаевич?
– Андрей Дмитриевич, – Островский замялся. – Не знаю, как и сказать. Не хочу накликать беду, но мне кажется… – он замолчал.
– Что?
– Мне кажется, у нас начинается… ЭПИДЕМИЯ.