Мэр
Шрифт:
Знаменцев заглянул в прикрытые мохнатыми бровями внимательные глаза генерала и кивнул:
– Ясное дело, Николай Георгиевич, наведем… если очень постараемся.
Они присели за стол, и в тот же миг приоткрылась дверь, и секретарша в юбке с крайне легкомысленным разрезом просеменила с подносом в их сторону. Генералу пододвинула старинный серебряный подстаканник с граненым хрустальным стаканом и как-то особо кокетливо хлопнула ресницами, склонившись к лицу начальника. Генерал с нежностью перехватил ее взгляд и с многозначительным видом кивнул.
«Лучше бы мне этого, конечно, не видеть…» – отметил Знаменцев и, само собой, оказался прав.
– Ну, как тебе моя Юленька? – первым делом спросил генерал, едва рыжая красотка вышла.
Знаменцев сделал простецкие глаза:
– Вы кого имеете в виду, товарищ генерал?
Доронин сердито сдвинул брови:
– Да уж, конечно, не Тимошенко! Не прикидывайся! Ты же все уже просчитал…
Знаменцев улыбнулся, признавая, что раскрыт, развел руками, и генералу явно полегчало.
– Оно и лучше. Не будет дурацких мыслей по поводу моей… – он запнулся, – помощницы.
Знаменцев кротко кивнул, но Доронин сейчас больше нуждался в нем как в слушателе, чем как в будущем подчиненном.
– Юля не просто помогает мне работать, – вздохнул генерал и отвернулся. Он занервничал, и стакан нервно задребезжал в подстаканнике. – Она помогает мне жить.
«Мне только генеральских соплей на жилетке не хватало», – подумал Знаменцев, но Доронин и сам понял, что хватил через край, и тяжело поднялся.
– Ну что, Пал Палыч, принимай дела. Должность у тебя новая, только утвержденная министром, а потому предшественника просто нет. Кабинет займешь соседний, напротив. Там в приемной тебя ждет Марина. Она, конечно, не Юля… – усмехнулся он каким-то своим ассоциациям, – но для работы очень подходящий человечек.
Так оно и вышло. Марина и впрямь оказалась цепким, внимательным помощником, что вовсе нелишне, если у тебя в подчинении все оперативные подразделения и шестнадцать отделов. Но вот «подводные течения»… их здесь хватало за глаза. Никакие Марины не справятся, чтобы вовремя подсказать! А уж когда он погрузился в проблему приведения лоточников к послушанию!…
Знаменцев еще раз оглядел будущее «Куликово поле»: несколько журналистов – там, в закуточке, два-три правозащитника, один достаточно известный адвокат… Кротов, кажется, – и понял, что все они ждут одного: начала силовых действий.
– Не-ет, мы пойдем другим путем! – рассмеялся полковник, – не таким путем надо идти.
Доронин просто обязан был понять, что лучше обойтись без конфликта.
Самолюбие
Это утро у Игоря Петровича началось с конфликта с прокурором Джунгаровым.
– Вы же прекрасно знаете, что там стоял храм! – пытался объяснить Лущенко. – Да нельзя там светское здание ставить! Потому что нельзя! Можете считать меня суеверным, но однажды пролитая кровь…
Рашид Абдуллаевич разродился встречной тирадой.
– Понимаю, – кивал мэр, – все верно. Дам я вам новое место. Да, рядом со старым зданием удобнее… Да поймите же вы наконец!
И в конце концов пришлось решать вопрос силовым порядком.
– Готовь распоряжение, Роберт, – мрачно распорядился в трубку взвинченный мэр, – да-да, по храму. Что – прокуратура?! Что – министр?! Меня не волнует, что они скажут!
Разумеется, решение было ошибкой, такой же, как и взрывная реакция Игоря Петровича на звонок начальника ГУВД.
– Мне доложили, там не все так просто, – первым делом сообщил генерал. – Козин только и ждет применения силы.
– И что вы предлагаете? – начал закипать Лущенко.
Одно упоминание фамилии Козина приводило его в бешенство.
– Обтяните тротуар возле киосков желтой лентой, – начал перечислять генерал, – поставьте пару экскаваторов, ну, и можно копнуть в двух-трех местах… два дня – и они сдадутся.
И тогда Игорь Петрович взорвался, и понятно, что спустя час ему позвонила Алена.
– Я с Мариной разговаривала…
– Какой Мариной? – не понял Игорь Петрович.
– Моей знакомой из ГУВД… по-моему, они там правильную позицию заняли…
Лущенко угрюмо вздохнул, но прерывать Алену не стал.
– Мне пару экскаваторов подогнать несложно, – мягко ворковала в трубку Сабурова, – и тебе никаких проблем – ни с журналюгами, ни с этими… диссидентами. Ну, что – сам отбой дашь? Или мне…
– Сам, – буркнул Игорь Петрович.
Он умел признавать ошибки – разумеется, тогда, когда их видел, но по самолюбию это все равно било. Ударило и сейчас; и даже после шести часов, когда он, свалив оставшиеся дела на Сериканова, выехал в город, настроение не улучшилось.
Вроде все шло как надо. Возле каждого почти достроенного гипермаркета Алены висели огромные плакаты, поздравляющие жителей города с наступающим Днем независимости. Кое-где уже стояли зазывалы, заранее раздающие горожанам дисконтные карты почти во все отделы гипермаркетов Алены. Ну и, конечно, как форма зазывал, так и поздравительные плакаты были выкрашены в фирменные цвета гипермаркетов Алены. Но что-то на сердце легче не становилось.
– Давай-ка к митрополиту, – хлопнул водителя по плечу Игорь Петрович, и, странное дело, едва он увидел Гермогена, внутри стало свободно и легко.
– Чаю, чаю, – сделал широкий жест владыка. – Сначала чаю… все остальное – потом.
Отход
Едва омоновцы строем, один за другим, стали бегом грузиться в автобусы, а автобусы – отъезжать, Петр Владиленович понял, что проигрывает. И первым делом он вышел на Брагина.
– Я не понял… что происходит?! Ты же говорил, все решено!
– Сам ничего не понимаю, – неохотно признался Брагин.
– Ты хоть представляешь, чего мне стоило с редакторами договориться?! – почти кричал Козин. – У меня юристы до четырех утра пресс-релизы готовили! И что теперь – все коту под хвост?!