Меделень
Шрифт:
– Хоэээ! - шумно зевнул он, лениво потягиваясь.
Дэнуц приподнял шляпу и мрачно уставился на отца, который сворачивал папиросу, - так смотрят жены, не понятые своими мужьями.
– Уу! Уу-уу! Уу-уу!..
– Кто так делает, дед Георге?! - спросила Ольгуца, повторяя эти звуки.
– Кони, барышня; они много воды выпили.
– Ну да! У них в брюхе завелись лягушки.
Моника погладила руку госпожи Деляну.
– Tante Алис!
– Что, Моника?
– Ничего, tante Алис, - улыбнулась Моника и глубоко вздохнула.
– Ты мне что-нибудь хочешь сказать, Моника?
– Нет... Как красиво, tante Алис!
– Девочка моя!.. Сними шляпу, пусть солнышко подрумянит тебе щеки...
– Tante Алис, смотрите, ромашки! - узнала Моника примятые цветы во дворе школы.
Ромашки смеялись на солнышке, у них тоже были каникулы.
– А это что, tante Алис?
– Вьюнок!
– А это?
– Пастушья сумка!
– А это?
– Лютик!
– ...Вьюнок, - повторила Моника легкое, как дуновение ветра, короткое слово.
Они замолчали.
Нежно ворковали невидимые голуби... Лошади, покачивая головами, шагом поднимались по склону... Порхали голубые бабочки... Ласточки сушили в траве свои намокшие от росы одежки... Дорога шорохов и запахов шла к небу, до которого было рукой подать, увлекая за собой Монику с ее золотистыми волосами, бледными щеками, тяжелыми косами, перекинутыми на спину, сложенными на коленях руками.
Там, где дорога сходится с небесной синевой, с минуты на минуту мог появиться святой Петр в белых одеждах, с улыбкой на устах, с тяжелой связкой ключей от небесных врат - в руках.
– Я проголодалась, - заявила Ольгуца.
Давно ждал дед Георге этих слов!
– Тсс! - шепнул он на ухо Ольгуце. - У дедушки кое-что припасено!
– Покажи! - попросила Ольгуца, понизив голос.
Дед Георге вынул из кармана бумажный кулек.
– Что там?
– Сладкий горох! - сказала Ольгуца.
– Ну вот, а я об этом и не подумал, - огорчился старик.
– Что у тебя там, дед Георге? - изнывала от нетерпения Ольгуца.
– Да леденцы, - печально вздохнул дед.
– Моника! Леденцы! - закричала Ольгуца, подпрыгивая на козлах...
– Ох, дед Георге, видно, ты все деньги хочешь пожертвовать зубным врачам! - шутливо посетовала госпожа Деляну.
– Пусть их грызут, барыня... Разве я вам не давал леденцов, когда вы были маленькая!..
Госпожа Деляну улыбнулась. Так оно и было. И она тоже... Много воды утекло с тех пор.
– А сейчас угостишь, дед Георге?
– Да ведь, барыня! Как скажет барышня!
Ольгуца ломала длинные, матовые палочки леденцов... Начался пир: Ольгуца, сидя на козлах, ломала, грызла, сосала и глотала, снова ломала и так без конца; Моника, в коляске, тихонько грызла леденцы. Госпожа Деляну неумело сосала ванильный лед и думала о прежних каникулах... Дед Георге дергал себя за усы и улыбался. Ольгуца и о нем не забыла: подсунула ему в рот леденец; дед Георге бережно спрятал его в карман, словно драгоценный дар.
– Дед Георге, ужасно хочется огурчика... знаешь, с солью и перцем! хрустя леденцами, сетовала Ольгуца.
– А вот как приедем домой, так и приготовит дедушка огурцы так, как только он и умеет.
– Дед Георге, давай купим гороху в корчме... Сто лет не ела! В кафе гороху не бывает! Слышишь, дед Георге?
– Слышу!
– Купим?
– Купим, как не купить!
– И съедим.
– Были бы у меня зубы, я бы тоже ел, мышка!
– Как, дед Георге? Ты не будешь есть горох? Тогда сварим его.
Ржание коня возвестило о приближении дрожек; лошади, запряженные в коляску, воинственно заржали в ответ. Ольгуца обернулась назад, посмотрела, нахмурилась и опустила руку на кнут.
– Дед Георге! Помоги! Они нас догоняют!
Крепко любил дед Георге своих лошадей, - и тех, что были впряжены в коляску, и тех, что в дрожки. И все же пустил их во весь опор, как в былые времена, когда господа не знали удержу ни в ярости, ни в веселье и когда возницы, потрясая кнутами, въезжали на кореннике в ворота дома, дабы возрадовалось сердце господ от восторженных вскриков дам. Дед Георге еще помнил те времена, и Ольгуца знала о них по его рассказам.
– Хии-хии!.. - гикнула Ольгуца.
Дед Георге только усмехнулся; зашипел змеей кнут; кони перешли в рысь, встряхивая тяжелыми гривами и размахивая длинными хвостами... И восемь копыт начали выбивать барабанную дробь.
– Обернись назад, Моника! - кричала Ольгуца во все горло, не помня себя от восторга.
Моника встала на колени и выглянула из-за опущенного верха коляски.
– Догоняют?
– Пожалуй... - последовал уклончивый ответ.
– Догоняют?
– Пожалуй, да, - с опаской отвечала Моника.
– Догоняют? - гаркнула Ольгуца, выхватывая кнут из рук деда Георге.
– Да-да! - испуганно сказала Моника.
Длинные и изящные, как стрекоза, дрожки оказались рядом с коляской, готовясь обогнать ее.
– Скорее, дети! Поторапливайтесь: я очень проголодался! И хочу пить! крикнул на полном ходу господин Деляну.
Дэнуц, сияя от счастья, краем глаза косился в сторону коляски. Так он демонстрировал Ольгуце свое презрение, предвидя ее неминуемое поражение.
"Хорошо быть мужчиной!" - подумал Дэнуц, с наслаждением вдыхая запах табака, который исходил от одежды его отца, от рук и дыхания Иона за его спиной.
– Дед Георге, остановись! - шепотом попросила Ольгуца.
– Эх-эх, ребята! Э-эх!
Дрожки летели вперед, будто сани на колесах.
– Да, да! Мчитесь, если вам угодно! А нам коней жалко, - крикнула им вслед Ольгуца, словно бросая в них камень.
Лошади остановились, тяжело дыша; их дыхание еще бежало вперед, они волновались, стоя на месте.
Все сидевшие в коляске поднялись, глядя вслед удаляющимся дрожкам. Ольгуца вертела в руках кнут и размышляла... Прозрачные призраки засухи маячили вдали. И вдруг их окутал аромат донника и запах скошенного сена, словно доброта и печаль небесных ангелов.