Чтение онлайн

— Кстати, я не опоздал к завтраку? — осведомился он.

Скилицез закатил глаза к небу. Виридовикс протянул Гуделину кусок мяса. Чиновник глянул саркастически:

— Что это за… э-э… деликатес?

— Всего лишь полужареное мышиное мясо, — отозвался кельт, ухмыльнувшись. — Прошу прощения. Последнюю колбаску я уже сожрал.

Гуделин стал бледно-зеленым.

— Не знаю, по какой это причине я вдруг потерял аппетит? Должно быть, что-то с погодой… Хотя, безусловно, прими, мой друг, сердечную благодарность за твою несравненную щедрость.

Гуделин вернул мышь Виридовиксу.

— В таком случае — вперед! — Скилицез подхлестнул Гуделина этими словами, как кнутом. Но когда Гуделин тронул поводья, офицер доверительно признался Горгиду: — У меня тоже припасы закончились. Нам бы сделать остановку и поохотиться.

Грек наклонил голову в знак согласия.

— Кочевники иной раз питаются кровью лошадей, — сказал Горгид.

Он не думал, что эти слова будут приняты всерьез. Самая мысль о подобном казалась греку отвратительной. Однако Скилицез ответил просто:

— Так поступают, когда положение безвыходное. Лошади утомляются и болеют.

Армия Аргуна продвигалась на юго-восток. Лохматые степные лошадки — не слишком приглядные на вид, но выносливые и крепкие, как железо, — оставляли позади одну сотню миль за другой.

Горгид благословлял влажную землю и густую весеннюю траву. Через месяц-другой конники начнут поднимать густое удушающее облако пыли.

На западе серебряным зеркалом сверкало море Миласа. А степь оставалась все тем же унылым морем травы, по которой перекатывались волны. Необъятные степные пространства тянулись от границ Видесса далеко на запад — дальше, чем могло охватить человеческое воображение. Этот ландшафт казался Горгиду скучным и монотонным. Врач вырос среди бесконечного разнообразия природы материковой Греции — горы и долины, солнечное море, темные под густыми кронами деревьев плоскогорья… И любую из долин можно было пройти за полдня.

Виридовиксу же степные просторы казались не столько скучными, сколько угнетающими. Леса его родной Галлии давали чувство защищенности. Мир кельта был уютным, закрытым. Степи заставляли человека чувствовать себя незначительным, крошечным — насекомое, ползущее по плоскому подносу.

Виридовикс ехал, окруженный кочевниками, — другие люди кое-как прикрывали кельта от пугающей обнаженной бесконечности. То и дело кельт всматривался в южный горизонт в надежде увидеть Эрзерум — пики, отделяющие Пардрайю от Йезда.

— Когда-нибудь настанет светлый день, и я их увижу, — говорил Виридовикс Батбайяну. — Человеку необходимо знать, что этой ужасной плоской степи когда-нибудь настанет предел.

— Почему? — Батбайян привык к открытой степи, как Виридовикс — к сокровенным лесным тропам. Другие кочевники тоже недоуменно покачивали головами, удивляясь странным привычкам Виридовикса.

Батбайян присоединился к тому десятку видессианских солдат что сопровождали посольство из Присты в Аршаум. Если не считать Виридовикса и Скилицеза, кроме этих десяти солдат во всей армии Аргуна не нашлось бы больше никого, кто говорил бы на языке хаморов. Их командир, Агафий Псой, был по рождению видессианин, но годы, проведенные на краю Пардрайи, научили его языку степняков.

— Местность не имеет значения, — высказался Агафий с цинизмом старого вояки, — другое дело — ублюдки, которые здесь живут. От них-то все неприятности.

Виридовикс расхохотался во все горло:

— Ну вот! А я-то думал, что наконец избавился от Гая Филиппа. Но нет — его тень выскочила там, где я меньше всего ожидал ее встретить.

Псой ничего не знал о римлянах и только недоуменно моргнул.

— Что тут за тарабарщина? — вмешался кто-то на языке аршаумов.

Виридовикс повернул голову. Каган Аргун и его младший сын Дизабул приближались к видессианским послам. Люди Шаумкиила говорили на мягком, шипящем языке; грубоватая гортанная хаморская речь резала им слух.

Однако Аргун шутил. Каган вообще предпочитал управлять людьми с помощью шуток и уговоров и редко прибегал к грубости и лжи.

Кельт перевел Аргуну разговор — насколько сумел. Он уже неплохо понимал язык аршаумов, но говорить на нем давалось Виридовиксу нелегко.

— А ты что об этом думаешь, Красные Усы? — спросил Аргун.

Пышные усы экзотического цвета поражали воображение кагана. У самого Аргуна росло на верхней губе всего несколько волосков.

— Я? Я — делать это в обратную сторону. Люди есть люди. Везде. Пейзаж — он меняет очень много.

— Что-то в этом есть, — кивнул и Аргун.

— Как ты можешь так говорить, отец? — воскликнул Дизабул. Его красивое лицо дернулось в усмешке. — Он так плохо говорит на нашем языке, что его почти невозможно понять. — С улыбкой превосходства Дизабул повернулся к Виридовиксу. — Правильно было бы так, чужеземец: «Я бы сказал наоборот: люди есть люди…» и так далее.

— Благодарю, — отозвался галл; однако подумал совершенно иное.

Дизабул был своего рода ошибкой Аргуна. Все желания юного принца исполнялись немедленно. Результат был понятен и легко предсказуем. Дизабул терпеть не мог своего старшего брата и всех, кто связан с ним.

— Испорчен, как рыба, пролежавшая неделю на солнце, — пробормотал Виридовикс по-кельтски.

Аргун укоризненно покачал головой:

— Лучше толковые речи от старой овечьей шкуры, чем злость и глупость, обернутые в красивые меха.

— Что ж, давай, слушай и хвали его! — буркнул Дизабул. Он вспыхнул даже от мягкой критики. — Я не желаю терять на него времени.

Он дернул поводья своей лошади и ускакал прочь. Горгид, погруженный в беседу с шаманом Толаи, бросил на Дизабула беглый взгляд. Он проводил глазами красивого юношу так, как другой мужчина посмотрел бы на хорошенькую женщину. Грек слишком хорошо знал, что юный принц — капризный, вспыльчивый, самовлюбленный мальчишка. Но простая внешняя привлекательность иной раз заставляли Горгида забывать об этом.