Чтение онлайн

Все были на месте и занимались фигнёй: сидели в чате и в порнушке, что-то писали, Репа с боссом на непонять откуда возникшем настоящем столе резались в настольный теннис, изредка, изловчившись, охаживая ракеткой по опрометчиво выставленному заду какого-нибудь рядового своего шершня. Что это за организация — не каждому дано понять: они же «Идущие вместе», они же «Гринпис», они же предвыборный штаб СПС и прочих всяких партий — кажется, если кому-нибудь из тамбовских насосов надо обделать дельце любой серо-замутнённости, он уже знает куда обратиться.

Я появился — в красной майке с Че, со звездой на бляхе.

— Э, нам такие не нужны — партизаны полной луны! до свидания! — поприветствовал меня «басёк», Лошадиный Нос, и я даже замялся в дверях.

— Ды заходи, — разлыбилась Репа, — що надыть?

Я увидел упаковку красных маек с изображением Путина.

— Можно мне маечку?

— На, — сунула Репа.

— А можно дьве? — я старался продолжить игру.

— Ну нате, — сунул недовольный Лошадиный Нос, — и уходите, не мешайте, мы работаем.

— Подрисую усики — и самое то, — пошутил я.

Внезапно басёк выхватил у меня майки, положил их к остальным и убрал всё в шкаф.

— Нечего вам давать — вы, блин, долбаные экстремисты, — посетовал он и стал опять меня выставлять.

Я вызвал их в коридор и сказал, чего хочу.

— Для суицида? — разлыбилась бессовестная Репа.

— Нет, тогда нет, — заявил Лошадиный Нос, собираясь уйти. (Иногда у него, беспринципного, появлялись странные гуманистические принципы — хотел уволить чувака и спрашивает у всех: кто, мол, его близко знает, есть ли ему на что жить — а то вдруг ещё уволишь, а он с собой покончит… — «Ды хуй с ни-им!» — разлыбилась на это тотально беспринципная Репорепатриантка.)

— Просто — для самообороны, — поспешно выправил положение я, — меня хотели избить — шёл ночью…

— Тогда ладно, приходите завтра с деньгами. Только не вздумайте потом в своих книжках про это написать! А то вы, писатели, такие… Кстати, что вы не пиаритесь?

Я сказал, что пиариться в Тамбове мне западло, да и вообще на хуй надо. Он покрутил пальцем у виска, а Репа меня вытолкала.

На другой день я, поскольку не спал, заявился в это же время. Залетела какая-то девчушка, с какими-то бумазейками, вертится, смотрит на меня, улыбается: извините, говорит, мне что-то лицо Ваше знакомо…

— Я писатель, — невнятно отозвался я.

— Да вы что — это же известный тамбовский певец Николай Кулябка! — громко пояснила Репопрофанка, и я не удержался от почти истеричного удыхания.

Через десять минут я уже шёл по Советской с приятно отяжелевшим карманом. «Простейшая конструкция, повсеместно распространенная вещь» — «Номера сбиты, недавно смазан — приятной тухлятинкой пасёт» — вот и всё. Обойма с восемью патронами, пачка с ещё пятью. Показали, как передёргивается — заедает немного, отдача неплохая. Поезжай, говорят, за город, в овраг, постреляйся (ага, суффикс-оговорка — только не по Фройду, а «просто чисто такая бойда»!), держи руку прямо, поддерживая второй, нажимай сначала чуть плавно, а потом, как почувствуешь, сразу рывком, бери чуть выше цели, а вблизи не промажешь — только есть тут злая шутка — как бы задержка — направляешь в рот, нажимаешь, вроде как бы щелчок — фу, думаешь, осечка, думаешь, пронесло, теперь бы только и жить, а он как раз через полсекунды тебе мозг и выбьет — сюрпрайз! (И ещё «от фирмы» всучили какую-то брошюрку без обложки!) Их шуточки меня расстроили, но вскоре я воспрянул духом, наслаждаясь осознанием того, что теперь запросто могу заявиться к Зельцеру и вышибить ей мозги! Если собака не помешает — хотя вот уж кому вышибить!

Я взял пива, поехал, пока не столь жарко, в карьер и расстрелял четыре пули — мало ли что, может ещё пригодятся…

«Коловой» — одно слово… как неаристократично! Вся жизнь, блять — нет чтоб был дворечик небольшой, с нормальной температурой и вентиляцией, нет чтоб уть-утевая была, маленькая, умненькая, а не «Алко-Зельцеры мои, тупые, блять, как глухари! (Я их люблю и ненавижу их!)» и, блять, даже кончить нельзя эффектно… Всё — грешно… Но… НО!

О, мэн, оружие в руке — клинок, ментовская дубинка или пистолет — сама его тяжесть, потенциальная энергия так и просится перетечь в движенье мышц — удар, спуск, выстрел — в энергию разрушения, которая кажется созиданием и гармонией. Замахнулся — бей! И будет облегчение. Иначе — худо — как прерванный половой акт. Попробовав раз — бью и сейчас! — игнорируя разум! — кажется, многие становятся доблестными солдатами и палачами-садистами лишь из-за этой приятной инерции…

Дома теперь у меня нашлось занятие — я поигрывал пистолетом, обнюхивал и протирал его, потом рассмотрел брошюрку и научился по картинкам выхватывать пистолет из-за пояса, одновременно снимая с предохранителя и еще кое-каким штучкам. Всё-это, включив Ministry, я многократно отрепетировал перед зеркалом. Но главное — я сделал из своих широчайших подтяжек подобие кобуры — чтоб таскать его под мышкой.

Вечером, как немного спала жара, накинул сверху рубаху, застегнув её на одну среднюю пуговицу — и на улицу. Какой насос! Ходить с волыной — мечта поэта! Уж если когда надеваешь подтяжки, просто идёшь и чувствуешь себя как-то несколько более уверенно, как положено по-мужски и воинственно — а тут уж совсем! — будто шагаешь ты себе не такой, как был вчера — нет! — а почти Генри Роллинз, Маяковский, Пётр Великий или Бенито Муссолини! — ведь каждому, кто что-нибудь не то, я смогу расшибить нос, а то и продырявить башку!

Потом я так и приходил к Зельцеру, но как только входил, сразу перекладывал всю систему в рюкзак, заворачивая там специально заведённой тряпкой. Пару раз в пьяном виде нас с Федей тормозили менты — чудом обошлось, поскольку, ища свои «колюще-режущие», они обшмонали по телу и заглядывали в рюкзачок — один раз я просто прижал его рукой, а они почему-то не заставили поднять руки (!), второй он был завёрнут в кофту в рюкзаке. Просто не ожидают.

42.

Я не мог выдержать. Кое-как скоротав время до обеда — дабы не разбудить её звонком — отправился на кафедру, чтобы звякнуть оттуда. Там никого не было, сидела только секретутка, которая меня и не знала. Я представился и попросился позвонить. Её не было дома!

Весь на нервах я отправился на Кольцо — а куда ещё?! Пойти звонить к Саше, к Репе — нет — рано, да и непристойно уже! Жара была нестерпимая, никого из знакомых не появится до вечера… Сейчас пойду, рассуждал я, последний раз позвоню (хоть и неприлично, а куда, как говорит Коробковец, поденешься?!), вернусь сюда, возьму пару пива, выпью, зайду в сортир, напишу записку: «Во всём винить Зельцера — она меня, гения, не любит. А Федя, подлец, должен мне бабки — пусть отдаст Саничу. Ну вот и всё, золотые, рукописи передайте ОФ»…

Её по-прежнему не было — всё-таки я безумно надеялся на то, что она возникнет, заслонив от небытия! — извини, Олёша, меня! Время уже пять часов — «…и что надо кончать!». Взял две банки своего «оригинального», примостился опять на лавочке на Кольце (той самой, откуда было начало) и начал их выпивать — с тяжёлым сердцем выпивать, жалея себя выпивать… но с жаждой — ведь жарко! Голова моя склонилась на грудь — приятно пахло потом (я был без майки), маслом, порохом и металлом — «just a fucken little», just a fucken metal, он приятно холодил кожу и отяжелял-укреплял плечо… Но для меня это всё равно нехорошо — я совсем буйну голову повесил и даже не заметил, как кто-то подошёл ко мне вплотную. Он пнул меня в ботинок.