Матёрый
Шрифт:
Женский бюст совершенно не волновал Руднева.
Ноги как таковые его тоже интересовали не очень.
Ирочку или Милочку, совсем свеженькую сотрудницу планово-экономической службы аппарата гособладминистрации, он обозревал сугубо от голого пупа и до расставленных коленок. Увиденное его устроило целиком и полностью. Не прошло и пяти минут, как он сделал приглашающий жест: прошу. Это означало, что она допущена под письменный стол Руднева, куда избранницы проникали на четвереньках. Все в коротеньких белых блузочках и туфлях на высоком каблуке. Руднев был мужчиной обстоятельным и не любил отклонений от раз и навсегда заведённого порядка.
Пока сотрудница разминалась, Руднев не спеша закурил, выпустил перед собой струйку дыма и приготовился пригубить коньяк из бокала, напоминавшего вазочку для мороженого. Когда зазвенел телефон, он с раздражением подумал, что надо было начинать с выпивки, а не с курева. Его покой нарушила трубка того самого мобильника, который он не отключал даже ночью.
– Слушаю! – Руднев постарался придать своему голосу максимум деловитости.
– Вечер добрый, Шурик, – развязно отозвалась трубка голосом президентского полпреда. – Не помешал?
– Напротив, очень рад вас слышать, – отрапортовал Руднев и, поморщившись, влил в себя коньяк.
Сразу весь, до капли. Он терпеть не мог уменьшительное имечко, которым его наградил высокий покровитель. Шурик! Прямо какой-то мальчик на побегушках. Персонаж «Операции „Ы“. Они оба знали цену такому обращению. И все равно полпред продолжал звать Александра Сергеевича Шуриком, а тот откликался на кличку исправно и незамедлительно.
Вот и сейчас, едва успев отдышаться, Руднев изобразил искреннюю благодарность:
– Спасибо, что не забываете.
– Никто тебя и не думал забывать, Шурик. Даже не надейся на это, – хохотнули в Москве. – Чем занимаешься? Бумагу небось мараешь?
Ирочка-Милочка под столом утвердительно закивала головой, хотя её никто ни о чем не спрашивал.
– Приходится, – мужественно признался Руднев сквозь стиснутые зубы. Он вцепился в подлокотники кресла, словно боялся, что вот-вот будет оттуда катапультирован. – 0-ох!
– Ты что кряхтишь? Не напрягайся так. Все это напрасные хлопоты. Суета суёт.
– Почему же… суета?… Должность, уф, обязывает… – Рудневская рука раздражённо вцепилась в жёсткие кудряшки неугомонной сотрудницы, веля остановиться. Ладонь толкнула её в лоб: убирайся с глаз долой.
Все это было проделано за тот короткий промежуток времени, пока телефонная трубка заливалась барственным хохотком. Ирочка-Милочка уже уносила из кабинета свои понуро обвисшие ягодицы, когда отсмеявшийся полпред посоветовал:
– Наплюй на должность, Шурик. Она сегодня есть, а завтра её нету. Понимаешь, о чем я?
– Как это – нету? – тупо спросил Руднев, тяжело дыша ртом, как во время оргазма, которого не успел испытать. Ноздри перестали справляться с перекачиванием кислорода. Его вдруг потребовалось значительно больше, чем минуту назад.
– Возишься долго! – пояснил голос. – А кто не успел… – в семи сотнях километрах от рудневского кабинета прозвучал убийственный смешок,
– …тот опоздал.
Уши Руднева заложило, как при резком перепаде давления в пикирующем самолёте.
– Почему это я не успел? До выборов ещё два месяца.
– Отстаёшь от времени, Шурик, – саркастически усмехнулся полпред. – В настоящий момент тебя могут спасти только досрочные выборы.
– Но, насколько я понимаю…
– Да уж не больше, чем я! – Голос, доносящийся из далёкой столицы, выказал неприкрытое пренебрежение к провинциальной точке зрения. – Ты даже не знаешь, где теперь находишься.
– Где? – Руднев невольно окинул взглядом свой кабинет.
– Ты, Шурик, находишься в анусе, в глубочайшем анусе, самом вонючем из всех, какие существуют в. этой федерастической стране.
Ек! На несколько секунд сердце Руднева перестало биться, а когда вспомнило о своих функциях, заколотилось так, словно спешило наверстать упущенное.
Не веря своим ушам, он пытался вникнуть в смысл услышанного.
– Вот ты вола за хвост тянешь, – вещал полпред с издевательской ленцой, – а мне как прикажешь расценивать твои действия? Может, вообще забыть, что жил-был такой Шурик, который кое-чего обещал?
Может, мне другого кандидата на губернаторский пост поискать, порасторопнее?
– Я своё слово держу, – сказал Руднев. Только теперь он вспомнил про расстёгнутые брюки, но пальцы никак не могли справиться с заартачившейся «молнией».
– Именно, – согласилась Москва. – Слово. Много красивых слов…
– Десятая часть уже перечислена на указанный счёт. – Руднев наклонился вперёд и стал заправлять в брюки белую сорочку, придерживая трубку плечом. – К концу сентября рассчитываю осилить ещё половину суммы. А потом остаётся октябрь…
– Нет такого месяца в твоём календаре, – возразил далёкий баритон. – Да и сентябрь для тебя в двадцатых числах истекает. Как бы и ты вместе с ним – не… того, Ш-шур-рик-к!
Из голоса собеседника куда-то испарился весь либерализм, а остался лишь яростный нахрап, приправленный угрожающими нотками. Знакомая песня, в которой текст блатной, а музыка народная-хороводная. Что-то вроде гнусавого: «Слышь, ты, ка-а-зел!
Никто тебя за язык не тянул, а за базар ответишь!»
Руднев и сам шагал по жизни с этой песней, поэтому не сник, не показал слабину, а вдруг подобрался, покрепче перехватил телефонную трубку и перешёл в контратаку, стремясь отвоевать утерянные позиции: