Мастера
Шрифт:
— Что вы… Такая сложная деталь! Нет, это невозможно.
— Не верю, — настаивал директор, — не верю. Для вас, Николай Николаевич, нет невозможного. Руки у вас золотые!
Тут я снял своих мальчиков с ящика. Шепнул им: «Николаю Николаевичу теперь не до нас…»
И мы ушли с завода.
Наши тревоги
Вот мы и дома.
Прошёл день — мальчики возвратились из школы.
И сразу ко мне:
— А что дядя Русаков? Так и не закончил нашу плашку? А Индия — это важно?
Я порылся у себя в записной книжке.
— Вечером, — говорю, — узнаем, как у него дела. Вот его телефон.
Застал Русакова дома. Он отдыхал после работы, но все же охотно взял трубку и на все мои вопросы ответил.
Про плашку сказал так: «После вас, в тот же вечер, доделал её и сдал, куда следует. Спасибо, — говорит, Алёше и Саше, трудолюбивые ребята, всем интересуются. В их, говорит, — компании мне и работалось веселее».
— А ещё что сказал Русаков? Отбился он от директора. За десять дней чтоб… Вот смешной! Мы бы отбились.
— Нет, — говорю, — не отбился. Николай Николаевич думает иначе, чем вы. Чертёж детали он взял домой. Теперь сидит над ним и раздумывает, как бы невозможное сделать возможным.
Ещё день прошёл.
Наступил вечер. Саша и Алёша опять тянут меня к телефону.
Не хотелось мне беспокоить уставшего человека, да разве от мальчишек отвяжешься? Позвонил, узнал, что делается на заводе.
Объявляю ребятам:
— На десять дней Русаков не согласился.
— Ага, — говорят ребята, — там не десять, а, наверно, двадцать дней надо!
— Да, — снова говорю я, — на десять дней не согласился.
Изучил чертёж и обнаружил, что штамп можно сделать быстрее: не за десять, а за девять дней с половиной.
Саша от удивления только рот разинул. Впрочем, и Алёша не сумел произнести ни слова.
Я продолжал:
— Суть в том, что Николай Николаевич бывал в Индии как депутат Верховного Совета. Ведь наше Советское правительство крепит дружбу со всеми народами.
Теперь послушайте, что его там глубоко опечалило.
И я рассказал ребятам о бедах и несчастьях этой великой страны.
В Индии плодородная земля. Щедрое солнце, яркое голубое небо. Но редко выпадает дождь. Из-за этого чуть не каждый год у крестьян гибнут посевы.
Одно спасение: надо поднять воду в реках и пустить её ручейками на поля. А это под силу только крупным машинам…
— Значит, нужны электростанции! — подхватил мой рассказ Алёша. — И они обратились к нам, на завод «Электросила». Потому что в Индии знают, что мы им поможем… Всё ясно!
Вставил слово и Саша. Но у него свои мысли.
— А как, скажите, пожалуйста, Русаков убавил полдня? Даже непонятно. Спросить бы его по телефону.
— А разве я не сказал? Эх… — посетовал я на стариковскую забывчивость. — Николай Николаевич, говорю, пошёл на очень смелый шаг. Готовя штамп, инструментальщик сами видели — то и дело заглядывает в чертёж. Казалось бы, пустяковая задержка в работе: минута-другая есть о чём говорить! Но штамп для детали в эту машину особенно сложен, и, как подсчитал Русаков, на этих минутках за десять дней он потеряет полдня!
А как быть?
Заучить чертёж — иного не придумаешь. И слесарь-инструментальщик Русаков усилием воли заставил себя это сделать. Был чертёж на листе бумаги: сложный — из густой сетки линий, со множеством цифр. Теперь чертёж как бы отпечатался в памяти Николая Николаевича.
Вечерок Русаков просидел над чертежом.
А утром, придя на завод, объявил: «Десять дней мне не надо. Вырежу штамп за девять с половиной».
Он запевает песню
Это было утро вторника.
Потом наступил день, Алёша пришёл из школы — и сразу к календарю, который у нас на стене.
Постоял перед календарём, потоптался. Протягивает руку к листку:
— Уже можно сорвать?
— Что, — говорю, — за спешка? Вечером сорвёшь, как всегда.
А сам догадываюсь, что у мальчишки на уме. Хочется ему поскорее начать счёт заводским дням.
Вечером пришёл Саша, и друзья, сорвав листок, припрятали его со словами:
— Первый день работы у Русакова кончился. Полезай, вторник, в коробку!
Но мальчикам не терпелось заглянуть в календарь и дальше.
— Среда… четверг… пятница — это уже четыре дня. Суббота и воскресенье — выходные. Дальше — понедельник, опять вторник, среда…
Наконец отметили красным крестиком листок, на котором кончатся девять дней с половиной.
— Деда, мы его поздравим, правда? А подарки за это делают?
— Лучший, — отвечаю, — подарок для Николая Николаевича — это не мешать ему работать. И не беспокоить его, когда отдыхает… Согласны?
— Согласны, — сказали мальчики и потащили меня к телефону. Принялись уговаривать: — Ну, только ещё разочек… Ну, пожалуйста… И больше не будем звонить.
— Уговор?
— Уговор!
Оставалось взять трубку.
Но то, что я услышал от Русакова, поразило меня.
— Что? что?.. Ещё на день убавили? Да мыслимо ли это? Ах, это уже станочники, их заслуга?..
Николай Николаевич стал мне объяснять, что станочники, посоветовавшись с инженерами, прибавили скорости станкам, кроме того… Но я уже его не расслышал. Помешали мальчики.