Чтение онлайн

Жилье Маршаки поначалу снимали в бедных районах Лондона — в северной его части, потом в восточной. Позже перебрались в центр, поближе к Британскому музею, где жило много таких же студентов-иностранцев, как и они.

В свободное время, обычно в каникулы, Маршаки совершали многодневные походы. В самые трудные и дальние походы Самуил Яковлевич отправлялся один. Но это не значит, что он расставался с Софьей Михайловной — он писал ей письма, иногда по нескольку в день.

Вот отрывок из письма от 16 декабря 1912 года:

«Сонечка,

сейчас я вернулся с прогулки. Уходил очень далеко в обе стороны большой дороги. Лунная и звездная ночь — по дороге разгуливают парочки и группы молодых людей и девиц. Издали мчится какой-нибудь лондонский автомобиль. Велосипедистов и теперь еще много. Ночь довольно холодная. Даже как будто есть легкий морозец. Звонко отдаются шаги.

Странная вещь. Эппинг всего в 16 верстах от Лондона, а нравы здесь совсем патриархальные и примитивные. На нового человека все с любопытством оглядываются. При встрече с незнакомыми людьми говорят „good evening!“ или „good night!“…

Напротив нашей гостиницы церковь. Каждые полчаса на колокольне — целый концерт».

А вот отрывок из письма, написанного на следующий день: «Эппинг — маленький городок, почти местечко. Домики двухэтажные. Много гостиниц, пабликхаузов, иннов. Очаровательная дорога идет к Harlow и в лес.

На дороге великое множество велосипедистов, всадников, амазонок. Всадники — в белых жилетах и брюках и в красных смокингах. Дамы — в обычных амазонках.

Встретил я сестру милосердия на велосипеде, старуху на велосипеде…

Сейчас я пишу тебе в своем номере в пабликхаузе. Кажется, комната — чистая, довольно чистая. Полотенце дали безукоризненное. Постельное белье как будто свежее, а впрочем — не знаю. Не очень тепло, но не холоднее, чем у г-жи Надель. Довольно уютно <…>

Завтра я, по всей вероятности, утром пойду в Harlow — 6 верст отсюда. Если погода будет дурная, останусь здесь.

В деревне комната мне будет стоить дешевле.

Сейчас сидел в Privat Ваг’е и читал „Оливера Твиста“ у камина. Понял я довольно много. Но меня отрывал от чтения какой-то толстый, бородатый фермер, очень словоохотливый… Но, увы, глухой!..

Деревенский народ куда проще и доступнее, чем лондонские англичане. С ними можно наговориться всласть.

Деточка! Сейчас опущу письмо, поброжу немного, почитаю „Ол<ивера> Твиста“ — и к 9 часам спать пойду. <…>

Твой С. М.».

Из письма, написанного через день, ночью: «Я остался на еще один день в Эппинге, чтобы дождаться твоего письма…

Два дня стояла очаровательная погода. А сегодня — мрак и ненастье, по этому случаю буду есть горячий обед; хотя от вчерашней моей еды у меня прекрасно урегулировался желудок и улучшилось самочувствие. С удовольствием вспоминаю кружку молока, выпитую в Laughton’e…»

А вот письмо, написанное в тот же день, то есть 18 декабря 1912 года: «Милая Сонечка!

Пишу тебе на почте. В 6 часов пришел поезд из Лондона и привез твое письмо. Спасибо, Сонечка…

Завтра утром отправляюсь в Онгар. Оттуда немедленно напишу тебе…

Видеть тебя мне хочется очень сильно…

Пока целую тебя, Сонечка.

Жди дальнейших писем.

Твой С. М.».

Письма Маршака того времени — это своего рода лирический репортаж о пребывании в Англии. Из письма Исааку Владимировичу Шкловскому — корреспонденту «Всеобщей газеты», от 18 февраля 1914 года: «Местность здесь очаровательная, — напоминает уголок Галилеи в Палестине.

Высокие холмы, покрытые лесом; множество ручьев. Ойлер приобрел дикое место на скате холма и рассчитывал превратить его в райский сад.

Сейчас у нас стоят весенние дни. Я пишу и перевожу Блейка, но не могу взяться за Рубайат [11] . „Читал охотно Апулея, а Цицерона не читал (из первой строфы восьмой главы ‘Евгения Онегина’ Пушкина)“ — почему-то приходит мне в голову».

Три письма Маршак назвал «Лондонским листком» или «Софьюшкиной газетой». Вот отрывки из них: «Ехали мы в Лондон на Ньюпорт. Прибыли в Ньюпорт в восьмом часу вечера. Пошли на почту отправлять eggs г-на Паркера. Город, поскольку можно было судить ночью, вроде Плимута. Огни, экипажи, толпы на улицах, кинематографы и „вараити“. А дальше немного черный, мрачный город. Побывали мы в доках — колоссальных! В темноте мы только слышали гудки пароходов и грохотание лебедок…

В 12-м часу ночи пришли на вокзал и стали ждать. Я читал <Сусанне> вслух Марка Аврелия, но ей в это время снилось что-то интересное. Какой-то старушонке в шляпе-чепце тоже что-то снилось, ибо она, сидя на стуле, поочередно кланялась северу, востоку, югу и западу».

А вот письмо, адресованное Софье и Сусанне Яковлевне — сестре поэта, жившей в то время в Англии: «Одну мою открытку (3-ю по счету) взялся доставить вам… ветер. Он вырвал ее у меня из рук и умчал в море.

Сейчас за окнами Ирландия. Вдали цепь синих холмов (небо ясное, закатное). По другую сторону поезда поля, землепашцы (настоящие!). Хаты с соломенными крышами.

Попался город — Waterford с белыми многоэтажными домами над широкой рекой. Говорят, там все больше монастыри.

Люди уж теперь — простые, сердечные, медленные и лохматые».

Читая очерки Маршака, нельзя не признать его талант прозаика и не вспомнить прозорливого Стасова, увидевшего и этот дар в своем юном друге.

«После долгого и безвыездного пребывания в Англии ничто не может так сильно освежить душу, как прогулка по вольной и пустынной Ирландии. Я проделал около сотни миль пешком, странствуя по берегам величественного Шаннона, и мне казалось, что я уехал из Лондона давным-давно, лет десять тому назад, и нахожусь на расстоянии многих тысяч миль от Англии.

Я отправился не в протестантский Ольстер, не в Бельфаст, куда устремляются ныне десятки и сотни корреспондентов, даже не в Дублин, центр национально-католической Ирландии, где также бьет ключом политическая жизнь, а на юг и на запад страны, в один из глухих углов…» Это отрывок из очерка Маршака «Изумрудный остров».

Не менее талантливо написан и очерк «Рыбаки Полперро»: «В знойные часы на море было тихо и безветренно; тише, чем на рассвете. Чайки все до единой исчезли с нашего горизонта. Старик и Чарли прекратили ловлю и застыли, каждый на своем конце лодки, ожидая ветра или попросту отдыхая после девяти часов однообразного труда.