Мармион
Шрифт:
И вот опять ты говоришь:
«Ах, Скотт, когда ж ты укротишь
Полет фантазии своей?
Как много драгоценных дней
Ты потерял! Поныне Скотт
Прямой дороги не найдет!
Средь бардов варварских времен
Бренчит на грубой арфе он!
Иль наши дни не дали тем
Для од, возвышенных поэм
И для классической строки?
Пиши о Брунсвике стихи!
Ведь быть воспетой заслужила
Его почтенная могила!
А ты — двух строк не написал
И даже не почтил слезой
Того, кто за свободу пал!
Наш современник, наш герой!
Европе всей противустал
Под Бранденбургскою звездой!
Но сщтлый луч ее погас
Под Иеною в несчастный час.
Да, волю неба изменить
Нам не дано… А может быть —Когда бы жив остался он,
Раздавлен был бы тот дракон,
Тот бич Европы, тот тиран,
Тот ужас сопредельных стран!
О, Брунсвик, не пришлось тебе
Спасти наперекор судьбе
Честь Пруссии на поле боя,
Когда за меч взялась она,
Но без щита была должна
Склониться перед злой судьбою.
Пусть был ты доблестен и смел, Но тщетно все: ты не сумел
Германию спасти.
Осталось только умереть —
И как перенести
Боль за ограбленные грады
И за разбитые гербы,
Возможно ль жить с позором рядом
И голос боевой трубы
Смирять? И чувствовать свободным
Себя? Кто ж стыд перенесет
За то, что титулы безродным
Монарх безродный раздает?!
Свершилось. Благородный воин
Почетной смерти удостоен…
Но славный час отмщенья ждет: Арминий89 новый перед боем
Исполнен ярости, придет
Свой меч точить рукою сильной
О камень Брунсвика могильный!
Или напомни нам о том,
Кто, алым осенен крестом,
Крушил твердыни сарацинов,
Веслом владея и мечом,
В морях, на суше, ночью, днём
Всех побеждал, пока не сгинул.
Или поведай нам о том,
Чей голос был — как Божий гром, Кто над оседланной волной
Смертельной тешился игрой…
Когда закованный в металл,
Пред русским флотом швед предстал, Или о том, кто в реве боя,
Пав на египетский песок,
Сорвал слабеющей рукою
С завоевателя венок!
Пиши!
А может быть, дерзнешь
Соперничать с той чаровницей, Которая смогла решиться
Струны трагическую дрожь
Вновь разбудить? Вдруг — жребий твой
Нарушить арфы той покой,
Что двести лет висит в молчанье
Над Эйвоном, святой рекой,
И вздрогнет Стратфорд от звучанья
Струн старых под твоей рукой?
Сними ту арфу с бледной ивы
И разбуди, бренча на ней,
И голос речки молчаливой,
И клич эйвонских лебедей,
Чтоб темной рощи тихий мир
Подумал, что воскрес Шекспир!»
Вот так меня ты, Эрскин, хвалишь
За то, что вовсе не мое,
И хочешь, чтобы расточали
Мы время скудное свое
На то, о чем писать не нам,
А выдающимся умам…
И ты, мой друг, не оценил
Власть тайную безмерных сил,
Которым разум подчинен
И на цепи влачится он,
И нам уж не принадлежит?
Но этих сил источник скрыт:
Не то, родившись вместе с нами, Часть сердца нашего они,
Не то с привычками, страстями
И вкусами возникли сами
В младенческие наши дни?
Спроси бельгийца, почему
Под ярким, знойным небом Явы
Совсем не хочется ему
У скал в прозрачных водах плавать, Вдыхать прохладный воздух гор, Когда сырых низин простор,
Канал унылый и прямой
Да белый домик над водой,
Да парус, что едва скользит
Средь облетающих ракит, —
Ему дороже дальних стран:
Он любит бледный свой туман.
А наш обветренный мужик,
Укутанный в свой рваный плед, Который в горы с юных’лет
Стада овец гонять привык?
Спроси, доволен был бы он,
Когда б он был перенесен
В долины Англии? И даже
Среди зеленого пейзажа,
Где шпиль вплетен в листву лесов, Где изгороди из цветов
Среди смеющихся лужаек —
Он знал бы: это — жизнь чужая!
Вовек не променял бы он
Свой Геррис-Лейк ни на Девон, Ни даже на Озерный край!
Зачем ему цветочный рай?
Когда в старинных грубых сказах
Всплывает память детских дней, Меня охватывают разом
Все чувства юности моей.
К той старой башне под скалой
Летит фантазия стрелой,
Я ритмам диких песен рад,
Старинной грубости баллад…
Меня взрастили склоны гор,
Их темный, бархатный ковер!
А не торжественный поток,
Что оду к жизни б вызвать мог, Не легких рощ полдневный вид, Что песни о любви дарит…
Простой ручей, что будит вдруг
Пастушеской свирели звук,
Едва ли музами любим!
Но вдохновением своим
Обязан я холмам крутым,
Тебе, зеленый горный лес,
Бездонной синеве небес!
Я с детства раннего видал
Нагроможденья диких скал,
К желтофиоли я привык
И к нежной густоте травы…
Ребенком был я одинок,