Чтение онлайн

За Гюнтера Гийома западные страны требовали, чтобы Москва освободила Анатолия Щаранского. Этот советский физик не был шпионом. Он просто упорно добивался выезда в Израиль. Его обвинили в шпионаже и приговорили к большому сроку. Генерал Вольф полетел в Москву. Пытался убедить Юрия Андропова выпустить Щаранского, но председатель КГБ отказал.

После смерти Андропова, в феврале 1986 года, Щаранского все-таки обменяли — на арестованного в Нью-Йорке чехословацкого разведчика Карла Кёхера, который сумел проникнуть в аппарат ЦРУ.

А генерал Вольф нашел другой вариант. Кристель Гийом обменяли на шестерых западных агентов в марте 1981 года. Гюнтер Гийом вернулся в ГДР 1 октября 1981 года — в ходе большой сделки. За него и еще пятерых агентов разведок соцстран ГДР согласилась выпустить девять арестованных западных разведчиков и еще 30 политзаключенных.

В Восточном Берлине Гийомов приняли Мильке и Вольф. Министр вручил Кристель букет красных роз. Они были награждены высшим в ГДР орденом Карла Маркса.

Им выделили виллу, но пожить вместе им не удалось. Вернувшись домой, супруги Гийом расстались. Брак их разрушился еще до ареста. Сын Гийомов вообще не желал жить в ГДР. Пьера устроили в школу для партийного начальства. Но там он чувствовал себя чужим. Он вроде хотел стать фотографом. Ему за казенный счет купили фотооборудование и устроили в хороший журнал. Пьер стал встречаться с дочерью офицера разведки. Только в МГБ расслабились, как они оба подали заявление на выезд в ФРГ.

Гюнтер Гийом получил погоны подполковника. Рассчитывал на работу в Главном управлении разведки, но назад его не взяли. У него было плохое здоровье. Гюнтер преподавал в разведшколе. Женился на медсестре Эльке, которая была на 20 лет моложе его. До крушения ГДР наслаждался ролью героя. После объединения Германии старался не привлекать к себе внимания. Он умер в середине 1995 года. Ни первая жена Кристель, ни его сын Пьер на похороны не пришли.

Кристель Гийом работала в МГБ, потом получила пенсию. За отсидку в западногерманской тюрьме власти ГДР приплачивали ей к пенсии примерно 70 долларов в месяц. После объединения Германии правительство ФРГ отказало ей в надбавке.

Взаимное признание позволило обеим Германиям вступить в Организацию Объединенных Наций. Занимая свои места в зале заседаний, осенью 1973 года восточногерманский министр Отто Винцер и западногерманский Вальтер Шеель пожали друг другу руки. Маркус Вольф получил возможность отправить своих людей в Нью-Йорк в штат постоянного представительства ГДР при ООН.

А у Советского Союза возникла новая головная боль. Столько лет Москва добивалась международного признания ГДР, а теперь советские руководители стали опасаться сближения двух Германий!

Советские теоретики доказывали, что в ГДР складывается новая социалистическая немецкая нация, поэтому вопрос об объединении Германии снимается с повестки дня. Но в Восточной Германии так не считали. В Москве забеспокоились: а ну как национальные чувства восточных немцев возьмут верх и Бонн с Берлином объединятся? Тем более что в Восточном Берлине происходили большие перемены. Молодые члены ЦК пожелали убрать Вальтера Ульбрихта, который управлял Восточной Германией с 1945 года.

«Вальтер Ульбрихт произвел на меня впечатление усталого и больного человека, — отметил Владимир Семенов в дневнике в марте 1966 года. — Он, кажется, уходит от руководства, хотя и не хочет признавать этого. Он быстро согласился с нашими соображениями, но когда стал говорить об оценке текущего момента, то обнаружил и слабую осведомленность, и застарелую привычку импровизировать в политике».

Ульбрихт серьезно болел. Врачи настаивали на том, чтобы его рабочий день сократился до двух-трех часов. Но все ключевые решения принимал он один, поэтому государственная машина почти остановилась. Более молодых чиновников это злило. Они жаждали перемен, считая, что смена руководителя страны откроет им дорогу наверх.

Вальтер Ульбрихт в силу болезненного состояния выпустил из рук рычаги управления партийным аппаратом, который перешел под контроль второго секретаря ЦК Эриха Хонеккера. Он решил, что Ульбрихт ему больше не нужен.

«Старик Ульбрихт, — вспоминал Юлий Квицинский, — который совсем недавно вывел Хонеккера из бравого руководителя Союза свободной немецкой молодежи в синей блузе и кожаных штанах в политические деятели, явно проглядел бурный рост амбиций своего питомца. Вокруг Хонеккера сложилась многочисленная группа членов политбюро и секретарей ЦК, которая всё более настойчиво подвергала Ульбрихта критике и требовала его ухода в отставку».

У Эриха Хонеккера была репутация отважного борца с нацизмом, сидевшего в концлагере. Он дружил с товарищами по Союзу свободной немецкой молодежи и продвигал их на все посты. Он был прост, любил охотиться, петь старые песни немецкого рабочего движения, по вечерам играл в скат, выпивал в клубе дачного поселка Вандлиц кружку пива или рюмку чего-нибудь покрепче.

«Имел разговор с Хонеккером по тактическим вопросам, — записал в дневнике заместитель министра Владимир Семенов. — Он произвел впечатление зрелого и что-то про себя обдумывающего паренька. Держался откровенно и прямо. Рукаст. Вечером в посольстве мы сильно подвыпили. Я старался высказать ему мысль, что мы имеем на него надежду. Он слушал, поддакивал. Силен ли он? Штоф неуловим, не то более ограничен, не то менее влиятелен, но тоже старается показать себя с хорошей стороны. В ГДР что-то назревает».

Примерно год ушел на интриги с деятельным участием Леонида Ильича Брежнева и председателя КГБ Юрия Владимировича Андропова. Ключевую роль сыграл советский посол в ГДР Петр Андреевич Абрасимов.

В годы войны он был близким помощником начальника штаба партизанского движения Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко. После войны — секретарем ЦК компартии Белоруссии. На дипломатической работе он оказался, потому что руководитель ГДР настойчиво просил сменить советского посла Первухина.

Петр Абрасимов был первым секретарем Смоленского обкома. Его срочно вызвали в ЦК. Приехал в столицу на машине. В приемной просидел около трех часов. Наконец его вызвали на заседание президиума ЦК. Он предполагал, что речь пойдет о новой работе. Но назначение оказалось совсем уж неожиданным.

Хрущев ходил вдоль стола и рассуждал:

— У Первухина в Берлине не всё получается. Пошлем в Берлин Абрасимова.

«Абрасимову, — вспоминал работавший в Берлине Юлий Квицинский, — было пятьдесят лет, он был в расцвете сил и энергии и был человеком, который быстро шел в гору. Вопросы решал быстро и напористо… Активность в работе он всячески поощрял, хотя был очень строг и требователен, а иногда и непредсказуем в своих решениях и поступках. Со временем я начал понимать, что, имея за плечами огромный опыт партийно-аппаратной работы, он „вычисляет“ зачастую такие возможные коварные замыслы и ходы у других, до каких мне сразу было бы и не додуматься».