Чтение онлайн

Что бы я ни сделал с торговцем наркотиками, это все равно меньшее зло, чем позволить ему продолжить травить своим дерьмом детей на улице.

Как я уже говорил, в конечном итоге ты просто выбираешь, где будет меньше крови.

Хотя в действительности наркотики – я имею в виду не наркотики сами по себе, а наркоторговлю как бизнес, как систему внутри системы – не такой уж кровавый бизнес. Во всяком случае, здесь, на Украине. Где-нибудь в Колумбии или Таджикистане, где на этом держится вся национальная экономика, наркотики – это, конечно, кровь. Но не у нас. В Днепропетровской области наркобизнес по степени кровавости всегда был на третьем месте.

Всего лишь на третьем.

На втором месте уже достаточно долгое время остается рыба. Любые крупные рыбзаводы – это всегда пастбище для браконьеров, а берег Каховского водохранилища – просто клондайк для желающих быстро и легко срубить деньжат. В сущности, рыба в водохранилище – это бесхозные деньги. Ее кормят, разводят и выращивают в огромных количествах, но при этом никто не заморачивается настолько, чтобы придумать, как ее охранять. Вы ведь не станете окружать Каховку забором? Да и хлопотно – вам понадобится километров 800 забора, не говоря уже о том, что гнутую береговую линию почти невозможно качественно просматривать, и ночью кто угодно может отправиться на рыбалку хоть с сетью, хоть с динамитом.

И это нам еще повезло, что Днепропетровская область не стоит на берегу Азовского моря.

Естественно, такая легкая нажива тут же обрастает целой индустрией со своей внутренней структурой и правилами игры. Случайные браконьеры могут разок съездить порыбачить, но, если повезет один раз, это не значит, что будет фартить все время. Уже на второй-третий раз им придется или делиться уловом, или отправиться на дно Каховки кормить тех самых рыб, которых они только что глушили динамитом. Помимо потомственных «рыбаков» в передел рынка часто включаются «скотоводы» – угонщики коров (чаще всего), коз и свиней (реже, потому что свинью сложнее тащить). Иногда подключаются цыгане – это кочующие орды, которые не брезгуют ничем и валят вообще всех, кого могут завалить, не затрачивая много усилий.

Да, рыба на Украине – тяжелый бизнес.

А первым по литражу пролитой за него крови у нас всегда был, есть и остается спирт.

Я говорю пушкарю, что не собираюсь брать его на дешевый понт. Я говорю ему, что я слишком взрослый для того, чтобы пытаться впарить ему какое-то детское дерьмо.

Он слушает меня очень внимательно.

Я чувствую кожей, как он боится.

Разговор не начинают с таких ремарок, если только не пришли с чем-нибудь в самом деле крупным.

Я говорю пушкарю, что мне от него нужно одно маленькое одолжение. Он сделает это и больше никогда меня не увидит. И мне не нужно, чтобы он задавал мне вопросы или начинал – не дай бог – думать. Мне нужно, чтобы он просто сделал то, что я ему говорю, и он сможет вернуться к своим операм, формированию ОРД, следственным действиям и снова будет в зоне досягаемости адвоката.

Лишь тогда, когда я действительно полностью уверен, что он внимательно меня слушает, я говорю, что мне от него нужно.

Мне нужна одна доза шири.

Не меньше и не больше, хорошей шири, чтоб как следует накрыла человека, который никогда раньше ее не пробовал.

Его зовут Николай Сергеевич Лепихов, и ему двадцать пять лет. Его зовут Николай Сергеевич Лепихов, и Николаю Лепихову теперь вечно будет двадцать пять лет.

Кролик, которого те, кто не хотел его обидеть, называли Саней и только хорошо знакомые называли Коляном, оказался Николаем Сергеевичем. Только мы об этом узнали уже после того, как он умер.

Он задохнулся, отойдя за угол поссать.

Вообще, в шахтах с туалетами не ахти.

Собственно, и во всей нашей стране с туалетами не ахти. Сейчас-то хотя бы стали появляться кафе, в которых можно бесплатно облегчиться, а раньше было совсем плохо. Советские общественные туалеты – это большие ямы, на которые клали дощатые перекрытия, а сверху ставили деревянные кабинки. Выглядело это, как очень маленький деревянный домик, внутри которого дырка в полу и иногда картонная коробка для бумажек в углу. Но главное в таком туалете – это, конечно, запах.

В городах, особенно в больших, таких как Днепропетровск, или Запорожье, или Киев, бывают общественные туалеты где-нибудь прямо в городе, скажем, в парке. Они выглядят немного по-другому. Это что-то похожее на землянку – жилье для гномов или для хоббитов, хотя не знаю, согласился бы хоть один хоббит жить в украинском общественном туалете.

В эту землянку ведут ступеньки, что-то вроде лестницы в подвал, и внизу ты видишь небольшой холл, с окошками на уровне земли. С одной стороны этого холла – кабинки с отвалившимися дверцами, с другой – ложбинка с уклоном вдоль всей стены, что-то вроде писсуара на двадцать человек. По крайней мере в мужском туалете; в женском, наверное, такой нет. Хотя я ни разу не был в женском туалете, так что не знаю наверняка. В любом случае прямо посреди туалета – сток, куда стекает все, что не попало по назначению. И запах – такой же точно, как и в любой общественной уборной, – аммиак, буквально выжигающий глаза. Если ты зашел в такой туалет помочиться или даже облегчиться, тебе приходится делать это, прикрыв глаза и задержав дыхание.

Хотя ничто не сравнится с сельским колхозным туалетом.

Есть много баек о том, как кто-то проваливался в такие туалеты. Ну, вы же знаете, внизу просто яма, и, если ты оступился или доски в полу оказались непрочными – ты проваливаешься в дерьмо. Там обычно неглубоко, так что шансы утонуть у тебя мизерные. Зато хорошие шансы задохнуться, ведь вентиляцию в таких местах никто не продумывал. Никому не приходило в голову, что там будут находиться люди.

Подобные байки обычно заканчиваются тем, что очередного зашедшего в туалет хватают за задницу.

Не знаю, насколько им можно верить.

В шахте все гораздо проще. Ты просто отходишь за угол – и делаешь то, что хотел. Забой пестрит всевозможными техническими выработками, гезенками, квершлагами и заброшенными бремсбергами. В любой из них ты можешь отлить. Или – если не терпится – даже облегчиться, хотя все предпочитают делать это на поверхности. Неудобно, да и негигиенично как-то.

Есть старая, еще советская, байка о молодом грозе, который вышел на первую в своей жизни смену. И у него как назло заболел живот. Он не знал, что делать, и спросил у старого мастера, есть ли на лаве туалет. Тот сделал большие глаза и сказал: «Какой туалет! Тут же вентиляции никакой! Ты в одном конце забоя посрешь, а в другом твой товарищ задохнется!» В итоге парню посоветовали облегчиться в пакет – у него от завтрака остался – и вынести дерьмо с собой на поверхность, чтоб выбросить в унитаз. А сами позвонили наверх, в особый отдел шахты – так, мол, и так, один из шахтеров решил пронести с собой на поверхность взрывчатые вещества. Не знаем уж зачем, должно быть, в каких-то террористических целях. Естественно, всю шахту поставили на уши, и парня по выходе из забоя задержали.

Заканчивалась эта байка тем, что в районном органе КГБ его при понятых заставили развернуть пакет.

Кролик не был молодым пацаном.

Он просто отошел за угол поссать.

И попал в «мертвую зону» – несквозную выработку, в которую не попадал воздух от вентиляционных труб. Обычно такие выработки заколачиваются, но в туннеле нетипичного назначения никто не парился лишней работой. В итоге масса выработок, которые по всем правилам должны быть засыпаны или хоть как-то закрыты, просто чернели проемами в боковой стене штрека.